Джоди Пиколт – Ожившая сказка (страница 64)

— Я… я что, умерла?

— Нет, — воскликнул я, обнимая её. — Нет. Ты живее всех живых. — Я широко и радостно улыбнулся остальным через её плечо: — Сработало! — крикнул я, и слова фейерверком разорвались в воздухе. — В самом деле сработало!

Крик подхватил ликующий хор голосов. Однако моя мама испугалась. Она заметалась туда-сюда, будто в ловушке; её глаза расширились, едва она увидела странно плоское, двумерное нутро книжки; она слегка подскакивала всякий раз, когда кто-нибудь из персонажей подавал голос. Мама крепко сжала мою руку.

— Где мы? — прошептала она.

Я взял её за плечо.

— Всё нормально, мам. Я уже был здесь раньше. И ты тоже. Ты написала эту сказку.

Она покачала головой.

— Неправда…Этого не может быть…

Рапскуллио поспешно шагнул к нам. Он взял мою маму за руку, упал на одно колено и склонил голову.

— Ваше величество. Это большая честь и радость наконец-то встретиться с вами.

Капитан Крэбб подошёл следующим и поцеловал её руку.

— Я клянусь вам в своей вечной верности, — пообещал он.

Хамфри бегал вокруг моей мамы кругами и лизал её колени.

— Ты вкусно пахнешь, — сказал он, и она изумилась.

— Ты… ты говоришь?

— Да, — ответил пёс. — Я знаю много слов. Картошка. Tермос. Карандаш. Коммунизм.

— Это… потрясающе, — произнесла мама. Чулок робко бросил к её ногам маргаритку. Она потрепала его гриву, и её лицо озарила улыбка. — Ты всегда был моим любимчиком.

— Я знал это, — ответил Чулок и скакнул в сторону.

Oрвилл первым заключил маму в объятия.

— Добро пожаловать домой, моя дорогая, — сказал он.

Один за другим остальные герои выступали вперёд и представлялись. Феи порхали около маминого лица; русалки взмахивали и плескали хвостами; тролли продемонстрировали построенный в её честь замок из песка. Даже Пиро, паривший в облаках, вывел в небе её имя, словно воздушным пером.

— Не хочу говорить, что я говорил тебе, — пробормотал я. — Но я говорил тебе.

Mама взглянула на меня и покачала головой.

— Мне всё это снится. Я, должно быть, сплю.

— Вроде того, — ответил я. — Ты привыкнешь к здешним странностям. Например, к тому, что можно высоко-высоко прыгать и быстро-быстро бегать, есть всё что угодно и никогда не толстеть. Или к тому, как можно переходить от страницы к странице. Всё может казаться сном… но это наша новая реальность.

Мама придумала историю ради меня, много лет назад, когда я боялся смерти. В этот раз я сделаю то же для неё.

— Пойдём, — произнёс я, беря маму за руку. — Здесь есть на что посмотреть.

Я видел, что она по-прежнему думала, что вот-вот должна проснуться. Я видел, что она не верила собственным глазам. Mожет, маме потребуется некоторое время.

При этой мысли я невольно улыбнулся. Потому что здесь именно времени у нас было в достатке.

★★★

Замок был таким же, каким я его помнил: великолепный, роскошный, величественный. Я наблюдал за тем, как моя мама, войдя в главный зал, разглядывала сводчатые потолки и замысловатые гобелены, иногда касаясь рукой какой-нибудь мраморной статуи или висевшего на стене меча. Я привёл её в одну из башен, в покои королевы Морин, и раскрыл двустворчатые двери, ведущие в круглую комнату с большой резной кроватью с балдахином, массивным камином и гигантским шкафом, заполненным чудесными шёлковыми и атласными платьями, вышитыми золотыми нитями.

— Ну? — робко поинтересовался я. — Тебе нравится?

— Он прекрасен, — ответила мама. — Жду не дождусь, когда проснусь и расскажу тебе о нём.

Я вздохнул.

— Ты не спишь, мам. Ты здесь по-настоящему. Мы здесь по-настоящему. Навсегда.

Стоявшие на каминной полке золотые часы из тонкого фарфора, инкрустированные рубинами, изумрудами и сапфирами, подали голос. Глаза моей мамы метнулись к их циферблату, и она начала рыться в карманах халата, который по-прежнему был на ней.

— Надо принять таблетки, — сказала она, но, конечно, никаких таблеток уже не обнаружилось. Они исчезли при перемещении.

Mама обыскала оставшиеся карманы.

— Должно быть, они выпали на том пляже, — предположила она. — Нам надо возвращаться.

— Нет, не надо. Тебе не нужны здесь эти таблетки. Тебе они вообще больше не нужны.

— Эдгар, ты должен принять тот факт, что я больна. Этого не хочешь ты, этого не хочу я, но нам необходимо смириться с болезнью. Процесс будет проходить намного легче, если мои припадки прекратятся.

Расстроившись и отчаявшись доказывать ей, что она здесь выздоровеет, я схватил часы с полки и швырнул их со всей силы о стену. Они разлетелись на тысячу осколков: шестерёнки, пружинки и камни рассыпались по паркету.

— Что ты наделал? — воскликнула моя мама, тут же падая на колени и пытаясь собрать осколки, но они, задрожав, выскочили из её ладоней; шестерёнки потянулись друг к дружке, вставая на свои места, а золотые соединительные механизмы срослись вновь, и вот часы, целые и невредимые, предстали на полу перед мамой.

Я поднял их и осторожно поставил обратно.

— Именно это я и пытаюсь объяснить тебе, — сказал я. — Ты не можешь болеть здесь. Книга исцелит тебя.

Моя мама поднялась и протянула к часам дрожащую руку.

— Ну конечно, — пробормотала она. — Я понимаю.

— Правда?.. Ты правда понимаешь?

— Мы никогда не умираем во сне.

Я закрыл глаза. Что бы я ни сделал ради того, чтобы убедить маму в том, что сказка волшебная (даже если бы проткнул себя мечом и дал ране затянуться, даже если бы прыгнул со скалы и благополучно приземлился), она всё равно будет считать, что мы во сне. Может, так оно и есть. В конце концов, вся эта история — плод её воображения.

Внезапно я понял, куда нужно её отвести.

★★★

Титульник представлял собой белоснежное море льда, простиравшееся далеко, насколько хватало глаз. Ведя маму за собой, я чувствовал, как мои сапоги скользили, при этом пошатываясь и пытаясь сохранить равновесие на линии курсива. Крошечная точка значка авторского права увеличивалась по мере нашего приближения — это был единственный ориентир, благодаря которому я понимал, что мы действительно шли, а не стояли на одном месте. Текст над нашими головами висел так низко, что я беспрестанно натыкался лбом на хвосты Д, Р, и У.

Чем ближе мы подбирались к символу, тем откоснее становилась поверхность. Я был на этой странице, когда Серафиму вытянуло из книги, — но портал оказался наглухо закрыт. Мне сих пор не было понятно, что же заставило его распахнуться в тот раз. Но одно я знал наверняка: я приложу максимум усилий, чтобы открыть его снова.

Это была оптическая иллюзия, но вся страница имела форму конуса, в основании которого лежал круг значка. Поэтому-то, когда мы добрались до самого низа, моя мама едва не падала на меня.

— Держись, — сказал я, дотягиваясь до одного кончика буквы C. Мама последовала моему примеру, и в ту же секунду круг сдвинулся влево.

— Думаю, нам надо его повернуть, — предложил я и навалился всем весом на букву, крутя её против часовой стрелки. Понемногу колесо со скрипом поддалось и наконец с хлопком открылось подобно люку в субмарине. Я посмотрел на маму. — Прыгай, — сказал я и исчез в воронке.

Она мягко приземлилась на корточки позади меня и обомлела от увиденного. Тут были кипы бумаг, высившиеся на полках; затянутые паутиной троны; огромная клетка высотой с человеческий рост; корзинки, наполненные осколками стеклянных сердечек; закупоренные бутылки, набитые свёрнутыми в трубочку банкнотами; драконий зуб величиной с мою голову, который висел на стене; колесо от повозки. В углу сама по себе играла виолончель.

— Добро пожаловать в твоё воображение, — объявил я.

Не думаю, что мама меня услышала. Она прошла сквозь хаос разнообразных предметов, слегка касаясь некоторых из них. Её рука замерла на голове золотого леопарда.

— Это был жадный леопард, — тихо произнесла она. — Он попросил одну колдунью сделать его самым ценным зверем в королевстве. Она выполнила его корыстное желание и превратила в то, к чему он так стремился: в золотую статую. — Она прошла к птичьей клетке. — Безумный научный эксперимент пошёл не по плану: птица стала хозяином положения. — Затем мама провела рукой по бутылкам в корзине. — Один человек ушёл на войну. Он направился вместе с войском вверх по реке и каждый день слал по письму в бутылке жене, которая жила в устье ручья. — Мама коснулась незамолкавшей виолончели. — Некий юноша влюбился в нифму, но завоевать её любовь можно было только с помощью волшебной виолончели, которую сотворили боги и которая никогда не переставала играть. Нимфа полюбила его музыку… и в конце концов самого музыканта тоже… но юноша не мог оставить смычок, чтобы заключить нимфу в объятия, потому что в таком случае его обман бы раскрылся.

Наконец мама протянула руку к портрету, который я увидел в прошлый раз: король Морис с младенцем. Точь-в-точь наша с отцом фотография, только костюмированная. Мама повернулась, на её лице отразилось удивление.

— Это все мои истории, — пробормотала она. — Которые я не написала.

— Ты раньше верила в невозможное, — сказал я. — Разве у тебя не получится поверить снова?