Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 40)

– Я здесь только на выходные, – объясняю я.

Он даже не удостаивает меня взглядом.

– Как скажешь.

Мы идем по мосткам. Каждый шаг отдается лязгом железа. Камеры расположены по одной стороне. В каждой находится двухъярусная кровать, раковина, унитаз и телевизор в пластиковом корпусе, чтобы видеть его внутренности. Заключенные, мимо которых мы проходим, в основном спят. Те, кто не спит, провожают меня свистом и криками.

«Свежее мясо», – слышу я.

«Ого, какой красавчик».

Я ловлю себя на мысли об отце, о его наставлениях перед первым приближением к вольеру с волками: «Они услышат, когда твое сердце забьется быстрее, так что не показывай страха». Я не отрываясь смотрю перед собой. Часы у меня забрали, но я уверен, что дело близится к вечеру. Я покину это место всего через несколько часов.

И снова в голове звучит голос отца: «Трудно описать мои чувства, когда я заперся вольере в первый раз. Вначале я не ощущал ничего, кроме паники».

– Верн… – говорит офицер, останавливаясь перед камерой, где сидит один заключенный. – Я привел тебе соседа. Его зовут Эдвард.

Он отпирает дверь и ждет, пока я добровольно войду внутрь.

Интересно, кто-нибудь категорически отказывался заходить в камеру? Пятился назад, цеплялся за железные прутья, перепрыгивал в отчаянии через перила мостков?

Дверь за мной закрывается, и я перевожу взгляд на человека, сидящего на нижней койке. У него копна рыжих волос и борода с застрявшими кусочками пищи. Один глаз дергается и скашивается влево, как будто ничем не крепится внутри черепа. На всей видимой поверхности кожи, даже на лице, набиты татуировки, а кулаки похожи на рождественские окорока.

– Черт возьми! – произносит он. – Мне привели гомика.

Я замираю, стискивая мешок с простынями и полотенцами. Другого подтверждения ему и не нужно.

– Вздумаешь пососать посреди ночи мой член, клянусь, я отрежу тебе яйца ножом для масла! – заявляет он.

– Даже не беспокойся.

Я отодвигаюсь от него как можно дальше, что довольно сложно сделать в помещении размером шесть на восемь футов, и забираюсь на верхнюю койку. Я не утруждаю себя заправкой постели. Вместо этого ложусь и смотрю в потолок.

– За что тебя? – спрашивает Верн через минуту.

Я подумываю сказать, что мне предъявляют обвинение в убийстве. Вдруг тогда я буду казаться более опасным и меня оставят в покое. Но вслух говорю:

– Я тут за бесплатной едой.

Верн фыркает:

– Да ладно, чего там. Я же понимаю. Не хочешь, чтобы лезли в твои дела, ну и не надо.

– Нет, да и не о чем рассказывать, не было никаких катаклизмов…

– Еще бы, черт возьми, ты же не пытаешься засунуть мне шланг в задницу!

Мне требуется какое-то время, чтобы понять ход его мыслей.

– Я не о клизме, – говорю я. – И я ничего не скрываю. Дело в том, что я не должен быть здесь.

– Черт, Эдди! – смеется Верн. – Мы все тут такие.

Я поворачиваюсь на бок и накрываю голову подушкой, чтобы заглушить его голос. «Всего лишь пара ночей, – твержу себя я. – Любой может выдержать здесь пару ночей».

Но что, если я питаю ложные надежды? Что, если Джо не сможет избавить меня от этого кошмара и мне придется ждать суда полгода или год? Что, если, не дай бог, меня осудят за покушение на убийство? Я не смогу жить в клетке.

Я боюсь закрыть глаза даже после того, как несколько часов спустя выключают свет. Но в конце концов я засыпаю, и мне снится отец. Во сне он сидит в тюремной камере, и только у меня есть ключ от нее.

Я лезу в карман, но обнаруживаю в подкладке брюк дыру и, как ни стараюсь, не могу найти ключ.

Люк

Однажды я стал свидетелем убийства, совершенного волками.

В лесах неподалеку жил одинокий волк, который то и дело пересекал границы других стай и резал скот на окрестных фермах. Сколько бы моя стая ни пыталась отпугнуть его воем, он упорно не желал оставаться в стороне надолго. Тем не менее решения принимал не я, а альфа-самка. Каждый раз, когда этот волк оказывался поблизости от нашей территории, напряжение возрастало. Волки в моей стае затевали драки друг с другом. По ночам раздавался вой других стай, те тоже велели ему убираться.

Однажды крупный черный волк, бета, отправился на разведку вместе с другой самкой. Само по себе событие ничем не выдающееся; он всего лишь выполнял свою работу. Однако на этот раз он не вернулся. Прошло четыре дня… пять… шесть. Я забеспокоился, что он ушел навсегда, а потом самка вернулась одна, подтвердив мои опасения. В ту ночь наша стая завыла, но это был не поисковый вой. Мы изливали боль, завернутую в покров одной ноты. Таким воем мы звали домой пропавших.

Мне довелось побывать адресатом такого воя. В лесу нет направления, поэтому, когда из ниоткуда раздается постоянный голосовой сигнал, как огонь маяка, он дает нить, которой можно следовать, подсказывает, где ждет стая. Но бета так и не появился. Мы звали его три ночи, а он так и не ответил.

Я уверился, что он погиб.

И вот однажды ночью, когда мы завыли, раздался ответ. Не от черного волка, а от одиночки, доставлявшего нашей стае столько хлопот.

Альфа продолжала взывать к нему. Конечно, не мое дело было сомневаться в ее решениях, но я живо представлял себе грядущую катастрофу. Сейчас она объявляет о вакансии в стае, приглашает его присоединиться, а он принесет лишь одни неприятности.

Со временем зов одинокого волка раздавался все ближе, и наконец он подошел к стае. Все волки были настороже. В конце концов, семья столкнулась с неизвестной для себя величиной, и первая встреча всегда похожа на неловкий танец или первые дни брака по расчету. Однако не успел он выйти на поляну, где ждала стая, как из-под прикрытия леса выскочил большой черный бета и бросился на одиночку. Тут же ему на подмогу ринулись другая самка и молодой самец.

Через несколько секунд одинокий волк был мертв. Неподвижно лежащее на земле тело походило на помесь дикой собаки с волком, что объясняло неправильное поведение одиночки. Остальная часть нашей стаи окружила бету – лизали ему морду и терлись об него в знак солидарности, в знак приветствия.

Не думаю, что мною движут людские эмоции, когда я называю произошедшее в тот день организованным нападением. Стая намеренно придумала хитрость, отправив бету втихую ждать в засаде, чтобы заманить одинокого волка поближе. Бета ждал, пока одинокий волк выйдет из укрытия, и убрал его с помощью остальной поджидающей стаи… Тут точно присутствовали преднамеренность и злой умысел, и это было крайне необходимо в то время, чтобы обезопасить семью.

Люди называют это убийством.

Волки считают это возможностью.

Кара

Раньше я часто думала о заключенных, приговоренных к пожизненному заключению. Вдруг у кого-то случится сердечный приступ, врачи объявят его мертвым, а потом реанимируют? Означало ли это, что он отбыл свой срок? Или приговоры на два-три пожизненных срока выносятся как раз на такой случай?

Почему меня это сейчас интересует? Я под домашним арестом, пока мне не исполнится сто девяносто восемь.

Мать, конечно же, обнаружила мое исчезновение, когда проводила близнецов в школу и вернулась домой. Я не могла сообщить ей, что собираюсь предстать перед большим жюри в Плимуте, поэтому оставила страстную записку о том, как я страдаю при мысли, что отец в больнице один-одинешенек, поэтому попросила Мэрайю отвезти меня его навестить. Я пообещала не утруждать себя, и пусть мать не беспокоится и не приезжает за мной, она ведь и так целую неделю не виделась с близнецами из-за моей операции и прочее в том же духе. Я рассчитывала, что жалость пересилит гнев, и оказалась права: как можно злиться на ребенка, который тайком едет навестить больного отца?

Если Дэнни Бойлу кажется странным, что я прошу его высадить меня в конце квартала, чтобы пройти остаток пути пешком, не отвечая на вопросы матери о том, кто подвез меня на «Бумере», он предпочитает промолчать. На самом деле, когда я вхожу в дом, мама осторожно обнимает меня, извиняется за то, что накричала накануне вечером, и спрашивает:

– Как у него дела?

На секунду мне кажется, что она спрашивает об окружном прокуроре.

И тут я вспоминаю о своем фальшивом алиби.

– Без изменений, – отвечаю я.

Мать следует за мной на кухню, где я принимаюсь открывать и закрывать дверцы всех шкафчиков по очереди в поисках стакана.

– Кара, – говорит мама, – я хочу, чтобы ты знала: этот дом всегда будет твоим, если хочешь.

Я знаю, что у нее добрые намерения, но мой дом на другом конце города. В нем стоит потрепанный диван со вмятинами в местах, где мы с отцом обычно сидим. У меня дома натуральные шампуни и крем для бритья, чтобы не травмировать обоняние волков сильными ароматами, когда отец с ними работает. В моем доме одна ванная комната с двумя зубными щетками: розовая моя и синяя отцовская. Здесь же мне приходится перебирать содержимое шести разных ящиков, прежде чем я найду то, что ищу. В своем доме точно знаешь, где живут столовые приборы, где прячутся чашки и куда уходят чистые тарелки.

Я пускаю воду из крана, чтобы попить.

– Хм… – смущенно выдавливаю я. – Спасибо.

Я пытаюсь представить жизнь, где постоянно придется остерегаться мелких вредителей, которые прячутся под кроватью, чтобы в самую неожиданную минуту перепугать меня до полусмерти, где у меня будет комендантский час, где мне будут вручать список дел, вместо того чтобы разделить со мной обязанности по хозяйству на равных. Я пытаюсь представить себе жизнь без отца. Может, он и нестандартный родитель, но все равно подходит мне больше всех остальных. Помните шум, который поднялся, когда Майкл Джексон показывал своего ребенка с балкона, свесив за перила? Готова поспорить, никто не спросил ребенка, что он об этом думает. А ведь он наверняка был в восторге, он находился в самом безопасном месте на свете – на руках отца.