Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 42)

– У вас есть дети? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Бойл, закатывая глаза. – Я просто держу на столе случайные фотографии молодых девушек, черт возьми! Ну же, Джо. У меня нет времени ходить вокруг да около, да и у вас тоже.

– У меня близнецы. И еще два пасынка, – говорю я, будто не слыша его. – И дело в том, что весь этот кошмар разъедает мою семью. Моя жена разрывается надвое, и я не знаю, что ей сказать. Я не знаю, как все исправить, не причинив боли кому-нибудь еще. – Я поднимаю на него взгляд. – Я обращаюсь к вам не как к прокурору, а как к отцу и мужу. Мне нужно ознакомиться с делом до того, как предъявят обвинение.

– Вчера заседало большое жюри, – говорит Бойл. – Я отправлю вам стенограмму, как только смогу.

– Я хотел бы попросить запись заседания прямо сейчас, – отвечаю я.

Окружной прокурор долго смотрит на меня, потом лезет в ящик стола и протягивает компакт-диск.

– Семья – это святое, – произносит он. – Только поэтому я даю вам запись.

Я беру диск и выхожу из кабинета.

– И знаете что, Джо? – добавляет он вслед. – Именно поэтому обвинение не будет снято.

Я спешу к машине и вставляю диск в магнитолу. Большое жюри что-то обсуждает, потом раздается голос Бойла, задающего свидетелю первый вопрос.

А потом, отчетливо, как гром среди ясного неба, я слышу ответ Кары.

Само собой, охранники, приставленные к металлоискателю у входа в тюрьму, не верят глазам при виде сорокашестилетнего адвоката с портфелем в одной руке и игрушечным караоке-плеером «Подпевай-ка» в другой. Но я не могу пронести в здание магнитолу из машины, дисковод на ноутбуке сломан, а мне нужно, чтобы Эдвард услышал запись. Я рассматривал вариант заехать в ближайший «Бест бай» и купить самый дешевый магнитофон, когда заметил на заднем сиденье игрушечный плеер, подаренный на Рождество Элизабет. В него вставляют диск с караоке, ребенок берет прикрепленный микрофон и подпевает под «Yo Gabba Gabba!» или «Wiggles».

Я чувствую себя идиотом, но мне нужен результат. Я кладу яркую, аляповатую пластиковую игрушку на ленту детектора и вытряхиваю из карманов мелочь и электронику. Охранник, еле сдерживая смешки, жестом разрешает пройти.

– Да ладно, Лютер… – приветливо говорю я. – Я точно знаю, что не единственный тайный поклонник Ханны Монтаны.

Эдвард уже ожидает меня в комнате для встреч с адвокатами. Войдя внутрь, я быстро оцениваю ситуацию. Джорджи наверняка будет расспрашивать меня, как провел ночь ее сын.

Красные глаза меня не удивляют, вряд ли ему хорошо спалось в тюрьме. Но парень, несомненно, нервничает, на взводе.

– Джо, – говорит он, как только мы остаемся одни, – ты должен вытащить меня отсюда. Я не могу здесь оставаться. У меня в сокамерниках живой пример Арийского братства.

– Я сделаю все, что в моих силах, – обещаю я. – Ты должен кое-что услышать.

Я ставлю плеер на стол между нами и нажимаю кнопку воспроизведения. Эдвард наклоняет голову ближе к динамику:

– Что это?

– Заседание большого жюри. – Я мешкаю. – Кара выступает в роли свидетеля.

Эдвард нажимает кнопку паузы:

– Меня выдала сестра?

– Я не знаю, как она попала к окружному прокурору. Или почему он решил ее выслушать. Но похоже, она и есть то самое недостающее звено.

– Я убью ее, когда выберусь отсюда, – бормочет Эдвард.

Я с силой хватаю его за руку:

– Я тебе обещаю, что если ты еще раз скажешь что-то подобное, то будешь куковать на пару с Гитлером-младшим еще очень долго. Эдвард, я не шучу. Полицейские не зря предупреждают при аресте: все сказанное может и будет использовано против вас. И того, что ты сказал в больнице, даже если имел в виду совершенно другое, оказалось достаточно для окружного прокурора, чтобы верить в успех обвинения.

Я снова нажимаю на кнопку паузы, возобновляя проигрывание записи. Эдвард дергает ртом: злится, но держит себя в руках. Чертовски хороший урок, который ему нужно усвоить, прежде чем ступить в зал суда.

В записи голос Кары звучит моложе, чем вживую. «Я закричала, чтобы они остановились, – говорит она. – Не убивали папу. И все попятились. Все, кроме брата. Он наклонился, делая вид, что вздыхает, и выдернул вилку аппарата искусственного дыхания из розетки. – Она колеблется. – И закричал: „Умри, сволочь!“»

Эдвард вскакивает со стула:

– Это ложь! Я такого не говорил! Я рассказывал тебе, что произошло, и такого не было. Спроси любого, кто был в палате!

Именно это я и намерен сделать. Но даже если Кара солгала под присягой, главный вопрос заключается в том, знал ли Бойл о ее лжи.

Будет преуменьшением, если я скажу, что выходные в семье Нг прошли напряженно. Джорджи нервничает, переживая о сыне, чахнущем в тюремной камере, хотя я заверил ее, что он выживет. Кара заперлась в своей комнате, не желая сталкиваться с гневом матери. Даже близнецы не в духе и капризничают, заразившись висящим в воздухе напряжением. Что касается меня, я решил не говорить Джорджи, да и Каре тоже, что мне известно, кто дал показания против Эдварда. Отчасти потому, что я должен сохранять верность интересам своего клиента. А отчасти потому, что у меня хорошо развит инстинкт самосохранения и я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под контроля до того, как Эдварду предъявят обвинение.

Поэтому я еще никогда так не радовался наступлению понедельника. Я паркуюсь на стоянке у здания высшего суда еще до открытия. Первым намеком на то, что это не обычное уголовное обвинение, становится переполненный зал суда. Обычно на предъявлении обвинений присутствуют только подсудимые и адвокаты, а иногда еще и репортер местной газеты, которому приходится освещать судебную хронику и составлять списки тех, кого обвинили в избиении жен, краже телевизоров или взломе машин. Сегодня, однако, сзади идет съемочная группа, и у меня возникает неприятное ощущение, что репортеры здесь из-за Эдварда. И узнали они о грядущем событии как раз от Дэнни Бойла, который нуждается во внимании средств массовой информации не менее сильно, чем растения – в солнечном свете.

Наше дело – третье по счету на сегодня.

– Штат Нью-Гэмпшир против Эдварда Уоррена, – объявляет секретарь.

Эдварда выводят из подземного лабиринта, расположенного под зданием суда. Он выглядит так, словно не спал неделю. Эдвард садится рядом со мной, нервно подергивая ногой. За соседним столиком сидит Дэнни Бойл в костюме и накрахмаленной рубашке; воротничок и манжеты выглядят так, словно ими можно разрезать бифштекс. Он сидит боком к столу, чтобы камеры снимали его профиль, а не затылок.

Бойл улыбается мне.

– Всегда рад вас видеть, Джо, – говорит он, хотя до нашей беседы в субботу утром я встречался с ним всего один раз на обеде коллегии адвокатов.

– Я тоже, – отвечаю я. – И позвольте похвалить ваш выбор галстука. Я слышал, что красный цвет очень фотогеничен.

Я не часто занимаюсь уголовными обвинениями. Давайте смотреть правде в глаза: штат Нью-Гэмпшир – далеко не обитель пороков. Мои дела обычно сводятся к гражданским искам или битвам за опеку, а не к покушениям на убийство. Поэтому должен признать, что, хотя я лучше владею собой, чем Эдвард, нервничаю не меньше.

Судья – невысокий мужчина с телосложением бегуна и длинными усами.

– Мистер Уоррен, прошу вас встать, – говорит он. – У меня в руках обвинительное заключение пятьсот пятьдесят восемь, вынесенное большим жюри, где вы обвиняетесь по одному пункту в покушении на убийство Люка Уоррена. Что вы скажете в ответ на это обвинение?

Эдвард прочищает горло.

– Я невиновен.

– Я вижу, что ваш адвокат уже зарегистрировал явку в суд от вашего имени. Теперь я хочу выслушать обе стороны. Мистер Бойл, какова ваша позиция в отношении залога?

Окружной прокурор встает и сурово сводит брови:

– Ваша честь, это очень серьезное дело. В нем присутствуют сильные элементы преднамеренности, желания причинить вред и преступного умысла. Этот план был разработан человеком, испытывающим сильнейшую враждебность по отношению к Люку Уоррену, который сейчас борется за жизнь в больнице и не способен защитить себя. Мы опасаемся, что потерявший связи с семьей сын мистера Уоррена предпримет новую попытку, и, кроме того, мы считаем, что его присутствие в нашем обществе представляет опасность. Ваша честь, он уехал шесть лет назад и совсем не общался с семьей. Ничто не мешает ему покинуть страну до суда.

Судья задумчиво скребет щеку:

– Мистер Нг, что вы можете сказать на это?

– Ваша честь, – начинаю я, – мой клиент вернулся домой, как только узнал о трагическом происшествии с отцом. Если бы он действительно питал к нему недобрые чувства, неужели бы стал брать билет на первый же самолет? Неужели он провел бы последнюю неделю неотлучно у постели отца?

Я уверен, что Дэнни Бойл сейчас бормочет себе под нос: «Все это время ожидая, когда подвернется удобный момент…»

– Эдварда Уоррена привела сюда любовь и забота об отце. Он не чувствует к отцу враждебности, он только хочет исполнить обещание, данное в свое время Люку Уоррену. У Эдварда нет повода желать отцу смерти. Он не получит никакой финансовой выгоды. Если мистер Бойл обеспокоен тем, что мой клиент сбежит, мы готовы отдать паспорт Эдварда и не будем возражать против еженедельной явки во время условного освобождения, как и против любых других ограничений, наложенных судом.

– Ваша честь, – вступает Бойл, – мы просим суд принять во внимание, что некоторые люди, в частности Люк Уоррен и его дочь Кара, нуждаются в защите от вспышек ярости Эдварда Уоррена.