Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 35)

– Заткнитесь! – Уполномоченный по внесению залога поднимает руки. – Вы все. Мне не нужна мигрень вдобавок к конъюнктивиту. Завтра в окружном суде вам предъявят обвинение.

– А как же мой отец? – не сдаюсь я.

Джо с силой наступает мне на ногу.

– Что вы сказали, мистер Уоррен? – спрашивает уполномоченный по внесению залога.

Я молча смотрю на него.

– Ничего, – в конце концов бормочу я. – Абсолютно ничего.

Люк

На охоте страшно, в шести дюймах от меня рычит и щелкает зубами волк. Охота для волков – это пан или пропал, и обычно к ее началу они уже несколько дней ничего не ели. Так что для них это вопрос выживания. Если отойти слишком далеко влево или повернуть не в ту сторону, они дадут знать рычанием и покусами. Но даже в таком напряжении, когда все охвачено лихорадочным возбуждением и кипящей яростью, они сдерживаются, и наказание и близко не похоже на то, что ожидает добычу.

Бо́льшую часть времени волки понимали, что я не смогу угнаться за ними и буду скорее помехой во время охоты, чем подспорьем. Во время погони я не мог бежать достаточно быстро; у меня не было никакого оружия, чтобы убить добычу, а тонкая кожа давала плохую защиту. Но после того как выпал снег, на смену погоням пришли засады. В те долгие месяцы, когда землю покрывало два фута снега, меня не просто приглашали участвовать в охоте – мое присутствие считалось обязательным.

При засаде стае необходимы крупные самцы. Иногда нужно, чтобы добыча развернулась и забежала в кусты, откуда выскочат другие волки и окружат ее со всех сторон, пока охотники наносят смертельный удар. Я устроился в маленькой нише, выкопанной в снегу, вместе с молодыми волками и альфой, ожидая, когда крупный черный волк и другая взрослая самка погонят добычу к нам.

Мы ждали несколько дней – не двигаясь, потому что могли потревожить снег и насторожить добычу. Даже устроившись между волками, я мерз, поэтому отвлекался от холода, позволив мыслям бродить, где им вздумается. Мои волки умели маскироваться. Они определяли направление ветра и знали, как спрятать свой запах. Но как же олень, он ведь тоже повинуется инстинктам? Знает ли он, исходя из многолетнего опыта предков, что если волки выстроились в таком порядке и преследуют добычу под таким углом, на такой скорости, то впереди ждет засада, а не долгая погоня? Поймет ли по мимолетному порыву ветра, что впереди подстерегает опасность?

Альфа-самка неожиданно набрала полный рот снега, и я потерял ход мыслей. Молодой самец немедленно последовал ее примеру, зарылся мордой в снег и принялся жевать. Самка дотянулась до ветки, где висела похожая на рождественское украшение сосулька, и отломила ее зубами. Она сосала кусок льда, как леденец на палочке.

«Что они делают?» – поражался я. Я не видел ничего подобного за те три дня, что мы ждали в этой роще. Возможно, волкам понадобилось размяться, потому что мы долго сидим на одном месте. Или они захотели пить.

Но никогда раньше волки не демонстрировали суетливости, а поскольку я не страдал от жажды, то вряд ли она донимала их.

Я начал строить теории, где глубокий снег каким-то образом способствует обезвоживанию, но тут альфа-самка беззвучно клацнула на меня зубами, наморщила нос и снова уткнулась в снег. Намек я понял. Я зачерпнул пригоршню снега и принялся уплетать за обе щеки.

И меня осенило: единственное, что могла увидеть добыча, когда ее гнали к нашему укрытию, единственное, что могло нас выдать, – висящий в воздухе пар от дыхания. Охлаждая язык снегом и льдом, мы скрывали это облачко.

Мгновение спустя в рощу с треском ломающихся веток вбежал олень.

Каким-то образом альфа знала, что засада сработает. Но с другой стороны, в этом и заключается работа вожака: собрать семью вместе, чтобы в самую критическую минуту все ее члены делали то, что им говорят.

Кара

По возвращении домой я ожидаю разгрома не хуже третьей мировой, и ожидания меня не разочаровывают. Мать подбегает к машине Мэрайи и стаскивает меня с пассажирского сиденья, не сразу вспомнив о больном плече. Я дергаюсь, когда она хватает меня за руку, и вижу, как Мэрайя беззвучно шепчет: «Удачи!» – мгновенно трогаясь с места.

– Ты под домашним арестом до… до девяноста лет! Ради бога, Кара, где тебя носило?

Я не могу рассказать ей. Поэтому не поднимаю взгляда, уставившись в землю.

– Прости, – жалобно говорю я. – После того как Эдвард… после того… Я не могла там оставаться. Я больше не могла этого выносить и сбежала. За мной приехала Мэрайя.

У матери внутри щелкает невидимый выключатель, и она хватает меня в объятия настолько крепкие, что становится трудно дышать.

– Ох, солнышко! Я так волновалась… Когда я поднялась в палату, тебя уже и след простыл. Охрана везде искала. Я не знала, что делать – оставаться в больнице или ехать домой…

Входная дверь открывается, и близнецы высовывают головы на холодный воздух, напоминая мне, во-первых, почему моя мать оказалась здесь, а не в больнице, и, во-вторых, почему не стоит забываться – я никогда не буду главной в списке ее приоритетов.

– Элизабет, Джексон, идите в дом, пока не подхватили воспаление легких! – приказывает мать и снова поворачивается ко мне. – Ты хоть представляешь, как я беспокоилась? Я хотела искать тебя с полицией…

– Даже не сомневаюсь. Тогда на долю Эдварда досталось бы меньше полицейских.

Мать отвешивает пощечину так быстро, что я не успеваю заметить. Никогда в жизни она не поднимала на меня руку, и я не сомневаюсь, что сейчас она потрясена не меньше меня. Я вырываюсь из объятий, прижимая руку к щеке.

– Иди в свою комнату, Кара, – произносит она дрожащим голосом.

Со слезами на глазах я убегаю от нее в дом. На лестнице сидят близнецы.

– Тебя наказали, – говорит Джексон.

Я зло смотрю на него:

– Помнишь, я говорила, что в твоем шкафу нет монстра? Так вот, я тебя обманывала.

Затем я переступаю через них и направляюсь в свою комнату, где хлопаю дверью и бросаюсь лицом вниз на кровать.

Из глаз текут слезы, но горящая щека ни при чем – пощечина ничто по сравнению с унижением. Просто я чувствую себя единственным оставшимся в мире человеком. Я не принадлежу к этой образцовой семье. Собственная мать встала на сторону брата. Отец парит где-то там, куда я не могу дотянуться. Сейчас я действительно ужасно одинока, а значит, не могу просто сидеть и ждать, пока все само исправится.

Нет, я не боюсь, что больница снова попытается отключить жизнеобеспечение отца даже по просьбе Эдварда. Дело в том, что, если я не найду способ обезвредить его, он пойдет дальше и будет назначен официальным опекуном, а я не смогу противостоять, потому что мне семнадцать лет.

Но тем не менее я все же могу кое-что предпринять.

Я беру себя в руки, вытираю лицо повязкой на руке и сажусь скрестив ноги. Впервые за последнюю неделю я включаю ноутбук. В почте шестнадцать миллионов писем от Мэрайи с вопросами, но я не обращаю на них внимания. Скорее всего, они отправлены до того, как подруга узнала, что я в больнице.

Я набираю несколько слов в поисковой системе и нажимаю на первое имя, которое появляется на экране.

Кейт Адамсон, полностью парализованная в 1995 году после двойного инсульта ствола мозга, не могла даже моргать. Ухаживающие за ней врачи удалили зонд для питания, но через восемь дней вставили его повторно по настоянию мужа. На сегодняшний день Кейт почти выздоровела – левая сторона тела все еще частично парализована, но она в ясном уме и проводит мотивационные лекции.

Я нажимаю на другую ссылку.

Жертва автокатастрофы, Ром Хоубен считался находившимся в вегетативном состоянии в течение двадцати трех лет, но на самом деле все время был в сознании и не мог сообщить об этом. Первоначально врачи использовали шкалу комы Глазго, по которой зрительные, вербальные и двигательные реакции были признаны не подлежащими восстановлению, но в 2006 году придумали новый метод сканирования и обнаружили, что его мозг функционирует полностью. Сейчас он общается с внешним миром с помощью компьютера. «Медицинские достижения наконец-то догнали его», – сказал лечащий врач доктор Лаурейс. Он убежден, что многих пациентов в вегетативном состоянии неверно диагностируют.

И еще один пример.

Кэрри Кунс, восьмидесятишестилетняя жительница Нью-Йорка, больше года находилась в вегетативном состоянии. Судья удовлетворил желание ее семьи удалить зонд для питания. Однако она неожиданно пришла в себя, самостоятельно питалась и могла разговаривать с людьми. Ее случай поднимает вопрос о том, насколько надежен диагноз необратимого бессознательного состояния, а также юридические аспекты при прекращении поддержания жизни.

Я сохраняю ссылки в закладках. Я сделаю презентацию в PowerPoint, вернусь в офис Дэнни Бойла и докажу ему, что совершенное Эдвардом, по сути, ничем не отличается от приставленного к голове отца пистолета.

Звонит сотовый – он воткнут в розетку и счастливо заряжается, – я тянусь к нему, предполагая, что Мэрайя хочет узнать, не сняли ли с меня заживо кожу. Однако на экране высвечивается неизвестный номер.

– Дождитесь разговора с окружным прокурором, – объявляет Паула, и мгновение спустя в трубке звучит голос Дэнни Бойла.

– Ты твердо решила? – спрашивает он.

Я вспоминаю о бедной Кейт Адамсон, Роме Хоубене и Кэрри Кунс.