Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 60)

— Я первый спросил.

Так, птицы не обсуждаются — я слишком боюсь высоты. Не думаю, что правильно настроена, чтобы быть кошкой. Жить в стае с волками или собаками тоже не для меня — я, скорее, одиночка. Думаю, не сказать ли «долгопят», чтобы выпендриться, но тогда он спросит: что это, черт возьми, такое? А я не могу вспомнить, грызун это или ящерица?

— Гусем, — наконец решаюсь я.

Кэмпбелл покатывается со смеху:

— Матушкой? Или Глупым?

Выбор пал на гусей, поскольку они создают пары на всю жизнь, но я скорее прыгну за борт, чем скажу ему это.

— Ну а ты?

Однако Кэмпбелл не отвечает мне прямо.

— Когда я задал тот же вопрос Анне, она сказала, что хотела бы быть фениксом.

В голове у меня встает образ мифической птицы, восстающей из пепла.

— Но их не существует.

Кэмпбелл гладит собаку по голове:

— Она сказала, это зависит от того, есть ли тот, кто может их видеть. — Потом он смотрит на меня. — Как она тебе, Джулия?

Вино вдруг становится горьким на вкус. Неужели все эти чары — пикник под парусами на заходе солнца — были напущены, чтобы склонить меня на его сторону в завтрашнем слушании? Мои рекомендации как опекуна от суда окажут большое влияние на решение судьи Десальво, и Кэмпбелл это знает.

До сих пор я не догадывалась, что кто-то может разбить мне сердце дважды, по тем же самым линиям разлома.

— Я не скажу тебе, каково мое решение, — отвечаю я сухо. — Ты услышишь его, когда вызовешь меня в качестве свидетеля. — Я хватаюсь за канат, чтобы поднять якорь. — Я хочу вернуться, сейчас же, пожалуйста.

Кэмпбелл выдергивает у меня из рук веревку:

— Ты уже сказала, что не считаешь самым лучшим вариантом для Анны стать донором почки для сестры.

— Кроме того, я сказала тебе, что она не способна сама принять это решение.

— Отец забрал ее из дома. Он может быть для нее моральным компасом.

— И сколько это будет продолжаться? Как насчет следующего раза?

Я злюсь на себя за то, что дошла до этого — согласилась пойти на ужин, размечталась, вдруг Кэмпбелл действительно хочет быть со мной, а не использовать меня. Все, начиная от комплиментов по поводу моего внешнего вида и заканчивая вином, стоящим между нами на палубе, было тщательно рассчитано, чтобы помочь ему выиграть дело.

— Сара Фицджеральд предложила нам сделку, — говорит Кэмпбелл. — Если Анна отдаст почку, она никогда больше не попросит свою младшую дочь делать что-нибудь для сестры. Анна отказалась.

— Знаешь, я могла бы постараться и сделать так, чтобы судья отправил тебя в тюрьму. Это совершенно неэтично — пытаться соблазнить меня, чтобы я изменила свое мнение.

— Соблазнить? Я всего лишь выложил перед тобой на стол все карты. Облегчил тебе работу.

— О, верно. Прости меня, — саркастично заявляю я. — К тебе это не имеет никакого отношения. И не касается моего отчета с очевидным уклоном в пользу поддержки ходатайства, поданного твоей клиенткой. Если бы ты был животным, Кэмпбелл, знаешь, кем бы ты был? Жабой. Нет, скорее, паразитом в желудке жабы. Кем-то таким, кто берет, что ему нужно, и ничего не дает взамен.

На виске у Кэмпбелла пульсирует синяя вена.

— Ты закончила?

— Вообще-то, нет. Хоть что-нибудь, выходящее из твоего рта, правда?

— Я не лгал тебе.

— Нет? Для чего тебе эта собака, Кэмпбелл?

— Господи Иисусе, когда ты уже замолчишь?! — Он притягивает меня к себе и целует.

Его рот беззвучно рассказывает историю со вкусом соли и вина на губах. Нам не нужно изучать друг друга заново, прилаживать один к другому фрагменты жизни за последние пятнадцать лет; наши тела знают, куда идти. Он выводит языком мое имя у меня на горле. Прижимается ко мне так плотно, что вся боль, оставшаяся на поверхности между нами, расплющивается, становится оплеткой, а не линией раздела.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы вдохнуть, Кэмпбелл смотрит на меня.

— Все равно я права, — шепчу я.

Кэмпбелл стягивает с меня через голову старую толстовку, и это самая естественная вещь в мире. Расстегивает лифчик. Когда он встает на колени и его голова оказывается над моим сердцем, я ощущаю биение волн о борт лодки и думаю, что, может быть, это место для нас. Может быть, существуют целые миры, где нет преград и чувства несут тебя, как волна прилива.

Понедельник

Небольшой огонь как много вещества зажигает!

Кэмпбелл

Мы спим в маленькой каюте на причаленной к берегу яхте. Тесно, но это не важно: Джулия всю ночь пристраивается ко мне. Она похрапывает, едва слышно. Один из передних зубов у нее скошен. Ресницы длиннющие, с ноготь на моем большом пальце.

Эти мимолетные наблюдения выразительнее всего показывают, как мы изменились за прошедшие пятнадцать лет. Когда тебе семнадцать, ты не думаешь о том, в чьей квартире предпочел бы провести ночь. Когда тебе семнадцать, ты не замечаешь жемчужной розоватости ее лифчика, кружев, стрелкой указывающих на промежность. Когда тебе семнадцать, важно только то, что сейчас, а не после.

Что я любил в Джулии — вот наконец признание вырвалось, — так это ее независимость, она не нуждалась ни в ком. В Уилере, когда она являлась на занятия с розовыми волосами, в стеганой армейской куртке и тяжелых ботинках, то делала это без извинений. Злая ирония кроется в том, что сам факт наших отношений уменьшал ее привлекательность в этом смысле: стоило ей одарить меня ответной любовью, и она сразу впала в зависимость от меня, так же как я от нее, утратив свой истинно независимый дух.

Ни за что на свете я не хотел становиться человеком, который лишит ее этого качества.

После Джулии у меня было совсем немного женщин. И ни одной, имя которой я потрудился бы запомнить. Сохранять лицо мне удавалось с большим трудом, и я встал на шаткую дорожку трусов — оставался с ними на одну ночь. По необходимости — медицинской и эмоциональной — я овладел искусством побегов.

Но этой ночью у меня раз шесть появлялась возможность смыться, пока Джулия спала. Я даже обдумывал, как это сделать: приколоть к подушке записку, начертать послание на столе ее вишневой губной помадой. И тем не менее позывы к бегству были гораздо менее сильными, чем потребность остаться еще на минуту, еще на час.

Джадж поднимает голову со своего места на откидном столе, где лежит, свернувшись клубком вроде булочки с корицей. Он тихо скулит, и я его понимаю. Выпутавшись из густого леса волос Джулии, я выскальзываю из постели. Она пододвигается на оставленное мной теплое место.

Клянусь, это опять разжигает во мне желание.

Но вместо того чтобы поступить самым естественным образом — позвонить, сказаться больным, мол, у меня обнаружилась скрытая форма оспы, и попросить секретаря суда перенести слушания, чтобы можно было провести день, не вылезая из кровати, — я надеваю брюки и поднимаюсь на палубу. Мне необходимо появиться в суде раньше Анны, а до того принять душ и переодеться. Оставляю Джулии ключи от машины — до моего дома отсюда недалеко. Только отойдя на приличное расстояние от причала, я понимаю, что, в отличие от всех прочих ситуаций, когда красноглазым утром покидал женщину, не придумал для Джулии никакого очаровательного знака своего ухода, не оставил ничего, что могло бы смягчить удар, который она получит по пробуждении.

Когда мы с Джаджем прибываем в Гарраи-комплекс на слушания, нам приходится пробиваться сквозь толпу репортеров, слетевшихся освещать Главное Событие. Они суют мне в лицо микрофоны и по неосторожности наступают на лапы Джаджу. Анна, увидев, что ей предстоит пройти сквозь этот строй, наверняка кинется наутек.

Оказавшись за входной дверью, я подаю знак Верну:

— Приведи сюда кого-нибудь из охранников. Сделаешь? А то они сожрут свидетелей заживо.

Потом я вижу Сару Фицджеральд. Она уже ждет. Одета в костюм, который, вероятно, лет десять не вынимали из мешка, куда его засунули в химчистке. Волосы у нее зачесаны назад и туго стянуты заколкой. Вместо портфеля в руках на плече висит рюкзак.

— Доброе утро, — спокойным тоном здороваюсь я с ней.

Дверь распахивается, и входит Брайан, переводит взгляд с меня на Сару:

— Где Анна?

Сара делает шаг вперед:

— Разве она не с тобой?

— Она уже ушла, когда я в пять утра вернулся с вызова. Оставила записку, что встретится со мной здесь. — Он смотрит на дверь и скучившихся за ней шакалов. — Могу поспорить, она убежала.

Вновь раздается звук взламываемой печати, и в здание суда на гребне волны из криков и вопросов вплывает Джулия. Она откидывает назад волосы, пытается перевести дух, потом смотрит на меня и снова начинает задыхаться.

— Я найду ее, — говорю я.

Сара ощетинивается:

— Нет, это сделаю я.

Джулия глядит на нас:

— Найдете кого?

— Анна временно отсутствует, — объясняю я.