Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 59)

— Ты считаешь, он красавчик?

Иззи округляет глаза:

— Тебя не спасти.

Звенит дверной звонок. Иззи подходит и смотрит в глазок:

— Только помяни дьявола…

— Это Кэмпбелл? — шепчу я. — Скажи ему, что меня нет.

Иззи приоткрывает дверь:

— Джулия говорит, что ее нет.

— Я тебя укокошу! — бормочу я себе под нос и встаю у нее за спиной.

Отпихнув сестру с дороги, снимаю цепочку и впускаю в дом Кэмпбелла и его собаку.

— Прием здесь становится все более теплым и неопределенным, — говорит он.

Я складываю на груди руки:

— Что тебе нужно? Я работаю.

— Хорошо. Сара Фицджеральд только что предложила нам заключить соглашение между сторонами. Пошли пообедаем, и я тебе все расскажу.

— Я не пойду с тобой обедать.

— Вообще-то, пойдешь. — Он пожимает плечами. — Я тебя знаю, ты в конце концов сдашься, поскольку нежелание быть со мной пересилит желание узнать, что сказала мать Анны. Может, лучше сразу приступим к делу?

Иззи начинает смеяться:

— Он не знает тебя, Джулия.

— Если ты не пойдешь по собственной воле, — добавляет Кэмпбелл, — я прибегну к грубой силе. Нет проблем. Хотя тебе будет гораздо труднее резать филе-миньон со связанными руками.

Я поворачиваюсь к сестре:

— Сделай что-нибудь. Пожалуйста!

Она отмахивается:

— Увидимся, Кэти.

— Увидимся, Хаббл, — отвечает Кэмпбелл. — Отличный фильм!

Иззи с интересом смотрит на него:

— Может быть, еще не все потеряно.

— Правило первое, — начинаю я, — мы говорим о процессе и ни о чем больше.

— Помоги мне Бог, — добавляет Кэмпбелл. — Я только хотел сказать, что ты выглядишь замечательно.

— И сразу же нарушил правило.

Он заезжает на парковку у воды и глушит мотор. Потом вылезает из машины и обходит ее, чтобы помочь мне выбраться наружу. Я оглядываюсь, но не вижу ничего похожего на ресторан. Мы около пристани, полной лодок и яхт, которые загорают на вечернем солнце, подставив ему изящные бока и медового цвета палубы.

— Снимай кроссовки, — говорит Кэмпбелл.

— Нет.

— Ради бога, Джулия. Сейчас не Викторианская эпоха. Я не собираюсь наскакивать на тебя, увидев голую лодыжку. Просто сделай это, а?

— Зачем?

— Затем, что сейчас ты как будто шест проглотила, и снять обувь — это единственный подходящий для всех возрастов способ, какой я могу придумать, чтобы помочь тебе расслабиться. — Он сам разувается и ступает босыми ногами на растущую вдоль края парковки траву. — Ах! — с наслаждением вздыхает Кэмпбелл и раскидывает руки. — Давай, Джуэл, лови момент! Лето почти закончилось, успей насладиться им, пока не поздно.

— А как насчет соглашения сторон…

— Сказанное Сарой не изменится от того, снимешь ты обувь или нет.

Я до сих пор не знаю, взялся он за это дело, потому что гонится за славой, хочет попиариться или просто решил помочь Анне? Мне хочется верить в последнее. Ну не идиотка ли я? Кэмпбелл терпеливо ждет, собака сидит у его ног. Наконец я развязываю шнурки и стягиваю с ног носки, ступаю на узкий газончик.

По-моему, лето — это коллективное бессознательное. Мы все помним мелодию песни продавца мороженого; помним, как горят бедра, когда съезжаешь по раскаленной солнцем горке на детской площадке; мы все лежали на спинах с закрытыми глазами, ощущая пульсацию под веками, и надеялись, что этот день протянется чуть дольше, чем предыдущий, хотя на самом деле все двигалось в обратном направлении.

Кэмпбелл присаживается на траву:

— Каково второе правило?

Он улыбается мне, и я теряюсь.

Вчера вечером бармен Севен сунул в мою выжидательно протянутую руку бокал с мартини и спросил, от чего я прячусь.

Я глотнула, прежде чем ответить, и напомнила себе, почему ненавижу мартини — он горчит, это, конечно, важно, но, кроме того, имеет привкус разочарования.

— Я не прячусь. Ведь я здесь, правда?

Для завсегдатаев бара время было еще раннее, обед. Я заглянула сюда по пути домой с пожарной станции, где встречалась с Анной. Двое парней сидели и любезничали в угловой кабинке, одинокий мужчина расположился на другом краю барной стойки.

— Можно переключить канал? — Он махнул рукой на телевизор, где транслировались вечерние новости. — Дженнингс милашка, он круче, чем Брокау[34].

Севен пощелкал пультом и вернулся ко мне:

— Ты не прячешься, просто сидишь в баре для геев во время обеда. Ты не прячешься, но надела этот костюм и носишь его, как доспехи.

— Ну, мне определенно нужны модные советы от парня с пирсингом на языке.

Севен приподнимает бровь:

— Еще один мартини, и я смогу убедить тебя сходить к моему мастеру и сделать пирсинг. Можно смыть с волос девочки розовую краску, но корни останутся на месте.

— Ты меня не знаешь.

Посетитель на другом конце бара поднял голову, посмотрел на Питера Дженнингса и улыбнулся.

— Может быть, — сказал Севен, — но ты тоже.

Обед состоит из хлеба и сыра — точнее, багета и грюйера — на борту тридцатифутовой парусной яхты. Кэмпбелл закатывает штанины, как потерпевший кораблекрушение, настраивает такелаж, дергает веревки и ловит ветер, пока мы не оказываемся далеко-далеко от побережья Провиденса. Город превращается в цветную линию, мерцающую на горизонте ожерельем из драгоценных камней.

Через некоторое время мне становится ясно, что Кэмпбелл не поделится со мной скупой инсайдерской информацией, пока не будет съеден десерт, и я сдаюсь. Ложусь на бок, кладу руку на спину дремлющего пса. Смотрю на отпущенный парус, который пеликаньим крылом трепещет на ветру. Кэмпбелл поднимается ко мне из трюма, где искал штопор, с двумя бокалами красного вина. Он садится с другой стороны от Джаджа и чешет пса за ушами.

— Ты когда-нибудь представляла себя животным?

— Фигурально? Или буквально?

— Риторически, — отвечает он. — Если бы ты не вытянула эту человеческую карту.

Я ненадолго задумываюсь.

— Вопрос с подвохом? Если я назову кита-убийцу, ты заявишь, что я безжалостная, хладнокровная придонная рыба?

— Киты млекопитающие, — говорит Кэмпбелл. — И нет, это простой вопрос для поддержания непринужденной беседы.

Я поворачиваю голову:

— А кем бы был ты?