Джоди Эллен Малпас – Одна обещанная ночь (ЛП) (страница 40)

— Я не это имею в виду. Я никогда не видела и не слышала, как ты смеешься.

Он выглядит так, как будто ему вдруг стало некомфортно.

— Может, потому что есть не так много вещей, которые могу рассмешить.

Я хмурю брови. Кажется, что Миллер Харт смеется не очень-то часто. Он и улыбается едва ли.

— Ты слишком серьезный, — говорю я, что звучит скорее как обвинение, а не простое наблюдение, хотя это оно и есть.

— Жизнь серьезная штука.

— Разве ты не смеешься в пабах со своими друзьями? — я спрашиваю, пытаясь представить Миллера с кружкой пива в темном, отделанном деревом пабе. Не получается.

— Я не часто бываю в пабах, — он выглядит почти оскорбленным моим вопросом.

— Что насчет друзей? — настаиваю я, находя достаточно трудным представить Миллера, который бы смеялся и шутил с кем — то, в пабе или где-нибудь еще.

— Кажется, мы переходим на личности, — он вконец пресекает тему, от чего я задыхаюсь. После всего, чем я с ним поделилась?

— Ты настоял, чтобы я поделилась чем-то очень личным. И я тебе рассказала. Когда кто-то задает вопрос, вежливо отвечать.

— Нет, мое право….

Я обрываю его, драматично закатывая глаза, а рука коварно застывает у его подмышки. Он смотрит на меня подозрительно, взгляд следует за моей рукой, пока я не начинаю его щекотать.

Он даже не дергается, только самодовольно вздернув брови.

— Не боюсь, — выражение его лица серьезное, но самоуверенное, что только усиливает мои намерения, я веду пальцами по его ключице к щетинистому подбородку и щекочу под ним, но опять ничего. Он пожимает плечами. — Я не боюсь щекотки.

— Каждый боится в каких-то местах.

— Только не я.

Щурю глаза и царапаю пальчиками дорожку по его животу, чуть-чуть усиливая в мускулистой части его живота. Он остается безучастным и не впечатленным моей тактикой. Я вздыхаю.

— Ноги? — он не спеша качает головой, заставляя меня вздохнуть сильнее. — Хочу, чтобы ты яснее выражался. — Я слезаю с него и ложусь рядом, подкладывая под голову согнутый локоть, когда Миллер повторяет мою позу.

— Думаю, я ясно выражаюсь, — он тянет руку, берет мой светлый локон и начинает крутить его между пальцами. — Люблю твои волосы, — шепчет Миллер, наблюдая за неспешной игрой своих пальцев.

— Они объемные и непослушные.

— Они идеальны. Никогда их не обрезай, — его рука замирает на моем затылке и тянет ближе, пока наши лица не оказываются в паре дюймов друг от друга. Мой взгляд мечется, не зная, сосредоточиться на этих глазах или на губах.

Выбираю губы.

— Люблю твой рот, — сознаюсь я и наклоняюсь ближе, накрывая его губы своими. Храбрость растет, моя способность выразить себя становиться проще рядом с этим скупым на эмоции мужчиной.

— Мой рот любит твое тело, — шепчет он, теснее прижимая меня к себе.

— Мое тело любит твои руки, — подвожу итог, отдаваясь во власть расслабленным движениям его языка.

— Мои руки любят касаться тебя.

Я мурлычу, когда его руки скользят к моему животу, бокам и останавливаются на бедрах. Нежность его ладоней противоречит его мужественности. Чистые, мягкие и без мозолей, что показывает отсутствие физического труда. Он всегда в костюмах, всегда возмутительно элегантен, его манеры безупречны — даже с его скверным высокомерием. Все, что касается Миллера, озадачивает, но невероятно увлекает, а невидимое притяжение, которое постоянно толкает меня к нему, путает и раздражает, но ему невозможно противостоять. И в эти минуты, когда он превозносит меня, чувствуя и овладевая мной так нежно, я прихожу к выводу, что Миллер Харт выражает свои чувства. Выражает прямо сейчас. Делает это вот так. Возможно, он не смеется и не улыбается часто, и у него не меняется выражение лица, когда мы обсуждаем его мысли, но все его тело ясно говорит о его эмоциональном состоянии. И я не думаю, что ошибаюсь, когда говорю, что чувства тут есть, а не просто физическое влечение.

Начинаю немного злиться, когда он разрывает наш поцелуй и отстраняется, молча изучая меня, после чего разворачивает и прижимает к своей груди.

— Поспи немного, сладкая, — шепчет он, зарываясь носом в копну непослушных светлых волос.

Засыпать в руках обнимающего меня мужчины совсем не то, к чему я привыкла, но от его мягкого дыхания на ушко и тихой мурлычущей мелодии я слишком легко расслабляюсь. Я улыбаюсь себе под нос, когда он отодвигается и вылезает из постели.

Пойдет наводить порядок.

Глава 13

Он стоит в дверном проеме спальни, одетый в брюки от костюма и рубашку, и завязывает галстук, в то время как я обнаженная в защитном жесте обнимаю себя руками. Я бы прикрылась одеялом, но половина постели, на которой он спал, уже заправлена, и я не хочу ее портить. Волосы мокрые, но он не побрит, и хотя выглядит он превосходно, мне больно от того, что он уже не со мной в постели.

— Позавтракаешь со мной? — спрашивает он, срывая галстук и принимаясь завязывать заново.

— Конечно, — я отвечаю тихо, ненавидя себя за разделяющую нас неловкость. Я была удивлена, когда меня разбудил солнечный свет. Пока я засыпала прошлой ночью, думала, что мне оставили пару часов на отдых, после Миллер разбудит меня, чтобы продолжить мной наслаждаться… или точнее, я надеялась, что он меня разбудит. Я расстроена, и пытаюсь не показывать это.

Не знаю, зачем осматриваю комнату в поисках одежды, ведь понимаю, что ее не будет в поле зрения.

— Где моя одежда?

— Прими душ. Я приготовлю завтрак, — он исчезает в гардеробной и появляется спустя мгновение, застегивая жилетку. — Мне нужно уходить через тридцать минут. Твоя одежда в нижнем ящике.

Я тревожно вздрагиваю, задаваясь вопросом, что изменилось. Он еще более закрытый, чем когда бы то ни было прежде. Что ли провел всю ночь размышляя над моими словами?

— Ладно, — я соглашаюсь, не в силах придумать другие слова. Он даже не смотрит на меня. Чувствую себя дешевой и никчемной — вот чего я старалась избежать годами.

Не сказав больше ни слова, он берет из гардеробной пиджак и оставляет меня в своей спальне, уязвленную и непонимающую. Отчаянно хочу избежать неловкости и не хочу одновременно. Я хочу остаться и сделать его более сговорчивым, заставить снова на меня посмотреть, не как на внебрачную дочь уличной проститутки, только, кажется, у меня особо нет выбора. Ему нужно уходить через тридцать минут, а мне хотелось бы принять душ прежде, чем присоединюсь к нему за завтраком, так что времени совсем мало.

Соскакивая с кровати голышом, бросаюсь в ванную принимать душ. Использую его гель для душа, старательно втирая жидкость, как будто пытаясь так быть ближе. Нехотя смыв гель, вылезаю из душа и беру с полки одно из свежих, идеально сложенных полотенец, вытираюсь в рекордно короткие сроки, прежде чем набросить на себя одежду.

Бесцельно брожу по его квартире и нахожу Миллера перед зеркалом в холле, опять сражающегося с галстуком.

— Твой галстук в порядке.

— Нет, он мятый, — бурчит, срывая его с шеи. — К черту!

Смотрю, как он осторожно проходит мимо меня на кухню. Иду следом, немного озадаченная, и вроде бы не должна удивляться, увидев его перед гладильной доской, но я поражена. Он аккуратно разглаживает галстук, после чего с предельной осторожностью проводит утюгом по синему шелку, вытаскивает шнур из розетки и оборачивает галстук вокруг шеи. Убирает доску и утюг, потом поворачивается к зеркалу и снова начинает тщательно завязывать галстук, и все это делает так, как будто меня здесь даже нет.

— Лучше, — заключает он, опуская воротник и оборачиваясь ко мне.

— Галстук слабо завязан.

Он хмурится и поворачивается обратно к зеркалу, немного сдвинув его.

— Идеально.

— Да, идеально, Миллер, — бормочу, проходя на кухню.

Восхищаюсь выбором хлеба, консервов и фруктов. Но я не голодна. Желудок скрутило от беспокойства, и его формальность не облегчает мой мандраж.

— Чего бы ты хотела? — спрашивает он, занимая свое место.

— Я возьму только кусочек дыни, спасибо.

Он кивает и берет тарелку, выкладывая дыню и протягивая мне вилку.

— Кофе?

— Нет, спасибо, — беру вилку, тарелку, кладя их на стол так аккуратно, как только могу.

— Апельсиновый сок? Свежевыжатый.

— Да, спасибо.

Миллер наливает мне апельсиновый сок и достает кофе из стекловаренного горшочка.

— Забыл поблагодарить тебя за разбитую лампу, — шепчет он, медленно поднимая кружку, и, глядя на меня, делает глоток.

Чувствую, как лицо заливается краской под его обвиняющим взглядом, желудок скручивается еще сильнее:

— Прошу прощения, — я ерзаю на стуле, опустив взгляд к тарелке. — Было темно, я не заметила.

— Ты прощена.