Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 93)

Вонвальт поднял глаза от бумаг и лукаво улыбнулся.

– Ага.

Имперский герб всегда представлял собой Аутуна, держащего щит, разделенный на четыре поля. В центре этого щита помещался еще один щит с изображением замка на желтом поле, символизирующего Сову. Левая треть была красной с изображением Орла Гулича, правая – синей в белую полосу по цветам Кжосича, а нижняя, черная со звездой Савара, представляла Саварских храмовников и Неманскую церковь.

На исправленном гербе одна из голов Аутуна была отсечена, так что оставался лишь кровавый обрубок шеи. Кроме этого, в нижней трети появился герб храмовников из Ордена саксанских рыцарей, которые остались верны Зюденбургу: черный крест святой Саксанхильды на белом поле с головой лани по центру.

– Немного прямолинейно, – заметила я, возвращая документ на место.

– Думаю, время неуловимых тонкостей прошло, тебе так не кажется?

Я кивнула с улыбкой и прошла к окну за его столом, откуда открывался вид на улицу Святой мученицы Славки и один из широких рукавов Саубера. На улицах было полно народу. Утро выдалось туманным, жарким и влажным. Днем снова следовало ждать дождя.

– Кто займет ваше место? – спросила я.

– Знаешь, в чем заключается вся ирония?

– В чем же?

– Я собираюсь сделать ровно то, чего млианары добивались долгие годы. Хочу передать власть Сенату.

Я задумалась на мгновение.

– Они закончат тем, что изберут себе нового правителя.

Вонвальт пожал плечами.

– Это уже не моя забота.

– Что насчет Церкви?

Вонвальт протяжно вздохнул.

– Тут я мало что могу сделать. Я упразднил каноническое право, храм Савара и Коллегия Прорицателей разрушены. Остается лишь уповать на долгую память сованцев.

– Вы сами в это не верите.

– Достаточно долгую, чтобы я мог спокойно умереть от старости.

Я отошла от окна и вернулась к столу.

– Что еще в этих бумагах?

– Разделение северных провинций. Условия сдачи территорий, которые мы удерживаем в Ковоске. Отказ от Керака и Цетланда, а также всех территорий Пограничья к югу от Зюденбурга.

– Конец Империи, – сказала я.

– В ее нынешней форме – да.

– И вы оставите в покое Илиану Казимир? После всего, что она сделала для Клавера?

Вонвальт покачал головой.

– Не думаю, что ее правление продлится долго после позора, нанесенного ей казарами. – Он пожал плечами и небрежно махнул рукой. – Это тоже не моя забота.

Некоторое время мы сидели в молчании. Затем Вонвальт сказал:

– Знаю, я совершил немало плохого за последние месяцы. Такое, за что другого повесил бы. И я знаю, что хорошие дела не отменяют плохих.

– Вам не обязательно передо мной объясняться, – сказала я.

– Нет. – Вонвальт кивнул самому себе.

Снова повисло молчание.

– Это вообще возможно? – спросила я. – Добиться чего-то хорошего, совершая только хорошее? Смогли бы мы остановить Клавера, если бы придерживались всех наших правил? Наших принципов, как вы выразились. Прибегая к дурным методам, мы становимся на сторону зла?

На мгновение Вонвальт задумался.

– Представь, будто ты пишешь портрет. Представь себя Колстом. Способна ты уловить все черты человека? Каждую веснушку, каждый волосок и каждый изъян?

Я пожала плечами.

– Нет.

– Но твой глаз видит все.

– Верно.

– Представь, что естественное право – это человек, а общее право – рисование. Последнее есть впечатление, фильтр, инструмент. Который не может быть совершенным. Он оформляет, приводит в структуру наши намерения, но спектр человеческого поведения и эмоций слишком широк, чтобы целиком уместить на полотне. Нам остается лишь верным образом использовать его, из верных побуждений.

– Но как насчет убийства…

– Ответа нет, Хелена. – Вонвальт печально улыбнулся. – Никогда не будет ответа, который тебя удовлетворит. Если наши жизни, в сущности, не имеют значения, то какое значение имеют наши действия и их влияние на других. Не существует мира, в котором все жили бы, не зная страданий и безвременной смерти. Нам остается лишь стремиться быть лучшими людьми, насколько это возможно. «Нужды государства всех нас превращают в дьяволов».

– Эдвинас.

Вонвальт склонил голову набок.

– Жить справедливо, мудро и стойко. Быть добрыми к другим. Как сказал святой Креус? Поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.

– Ага, с Клавером вы так и поступили.

Вонвальт фыркнул и поднялся.

– Еще рано смеяться над этим, – сказал Вонвальт с шутливой строгостью.

Он указал на бумаги. Тогда я увидела на столе знакомую книгу. Вонвальт заметил мой взгляд и быстро переложил на фолиант несколько документов.

– Идем, – сказал он. – Довольно государственных дел. Хотя бы один день проведем вместе, порадуемся жизни.

Это был чудесный день. Мы гуляли по теплым улицам. Вонвальт, гладко выбритый и неброско одетый, не привлекал внимания. Мы ели уличную еду, поздно пообедали в кабаке, напились самого дорого вина, какое только смог достать Вонвальт, а затем попали на игру в гандбол на Арене, которая не остановилась, даже когда хлынул ливень. Вонвальт распорядился, как лорд-регент, чтобы игры продолжались, – это позволяло горожанам отвлечься и занять себя. Он был щедр, и мы провели несколько часов в отдельной ложе на самом нижнем уровне.

Мы говорили о Брессинджере и делились приятными воспоминаниями о нем. Вонвальт рассказал мне о Правосудии Августе и тех делах, которые они вели совместно, задолго до того, как мы встретились. Несколько часов пролетели за разговором о самых разных вещах.

В тот вечер мы навестили сэра Радомира. Он перебрался в одну из больниц Совы долечивать раны. Вонвальт пожаловал ему баронский титул и хотел сообщить об этом лично. Но мы пришли поздно, и шериф уже спал, а монахини запретили его будить. Рядом с ним посапывал Генрих, утомленный после долгого дня в атмосфере всеобщего обожания.

Вонвальт положил руку сэру Радомиру на плечо.

– Спасибо, – сказал он негромко.

Затем посмотрел на меня, мы поняли друг друга без лишних слов, и я кивнула.

Мы вернулись в здание Суда. Вонвальт взял за обыкновение спать в своем кабинете. Слуги в Императорском дворце стали обращаться с ним как с Императором, что Вонвальт находил пошлым и противоречивым. Многочисленные недоброжелатели обвинили бы его в узурпации, но я думаю, за всю историю Совы он был единственным, кто по собственной воле отказывался от власти.

– Доброй ночи, Хелена, – мягко произнес Вонвальт, когда мы подошли к дверям его покоев.

Стояла жаркая, душная ночь, и я чувствовала себя подавленной и несчастной после такого чудесного дня. Завтра начнется жизнь, полная неопределенности, и вопреки всему, что мне довелось увидеть и пережить, я все еще сомневалась, готова ли к жизни без Вонвальта.

– Доброй ночи, – ответила я с таким видом, будто мы снова увидимся следующим утром.

Но наши объятия были слишком долгими и слишком крепкими, чтобы поддержать эту иллюзию.

Сэр Герольд следил за извлечением книг из Хранилища Магистров. Их сложили на площади Грюневальд – сотни и сотни древних, уникальных томов магических и эзотерических знаний – и сожгли. Меня при этом не было, но после разошлось немало историй о зловещих знамениях: как ребенок родился тремя глазами, вол отелился жеребенком, а Саубер окрасился в алый. Многие утверждали, будто слышали исходящие от книг вопли.

Декларации Вонвальта были размножены и размещены во многих общественных местах – включая декларацию о создании Сованской Республики и полный запрет на практикование драэдической магии. Хаугенаты, многие из которых вернулись из своих укрытий в провинции, собрались в Сенате обсудить новое положение дел и начать демонтаж имперского правительства. Надвигалось время непростых решений. Войска Конфедерации на востоке и языческие армии на севере окончательно подрезали когти Аутуна.

Вонвальта в Сове никто больше не видел. Как и следовало предвидеть, его исчезновение вызвало живую реакцию и породило самые разнообразные и безумные теории. Но факт оставался фактом: в Империи не нашлось личности достаточно сильной, чтобы заполнить вакуум, как это могло бы случиться в иных обстоятельствах, и Сенат функционировал по замыслу Вонвальта.