Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 95)

– Идем, – сказала я, когда он ткнулся головой мне в грудь. – У нас впереди долгий путь.

Мы двигались от одной заброшенной крепости к другой. Дорога на юг по паломнической тропе заняла несколько недель. Герцог Брондский передвигался небыстро, но уверенно, да и я никуда не торопилась.

Несколько раз мне попадались храмовники из Ордена саксанских рыцарей: сначала у священных камней Балодискирха, где разбили лагерь и готовили план по восстановлению святилища имперские архитекторы и каменщики, а затем в нескольких милях к северу от Зюденбурга. Я была рада увидеть Северину фон Остерлен. Маркграфиня выглядела здоровой и счастливой от осознания важности своей священной службы в этой части мира и восстановления Зюденбурга. После того как Вонвальт неожиданно для всех внес изменения в герб, а также издал множество указов, отдавая должное подвигам самых преданных храмовников, Орден святой Саксанхильды и Орден саксанских рыцарей теперь пользовались положением главных военных орденов Республики.

– У меня очень много планов, – поделилась фон Остерлен, когда мы пили вино в ее личных покоях в храмовой башне.

На ней была повседневная одежда, и выглядела она бодрой и свежей, а битва за Сову как будто никак на ней не сказалась – по крайней мере, физически. Позади нее были открыты двери на небольшой балкон, и легкий ветер колыхал занавески. День стоял жаркий, и маркграфиня пребывала в прекрасном настроении.

– Что вы намерены сделать? – спросила я, после того как фон Остерлен в подробностях поведала мне об их с казарами рейде на ковосканские пороховые склады.

– Я собираюсь создать братство в Грасфлактекраг, – ответила маркграфиня. Собственный энтузиазм даже ей казался чуждым, и она как будто немного стыдилась этого. – А может, даже и с Хьернкригер. Думаю, у нас немало общего. Мы в хороших отношениях с Ран-Джирикой и Цубери. Я надеюсь учредить программу обмена. Укрепить наш братский союз.

Я отпила глоток вина. Приятно было видеть ее в таком расположении духа. Еще ни разу я не видела ее такой спокойной и расслабленной. Передо мной словно предстал совершенно другой человек.

Я немного поиграла бокалом. В мои намерения не входило спрашивать ее о духовных материях, но любопытство было невыносимо, а вино придало мне смелости.

– И вы продолжите исповедовать неманизм? – спросила я.

Я знала, что рискую оскорбить ее и разрушить приятную атмосферу, но фон Остерлен как будто ничуть не смутилась.

– Да, – ответила она. – Возможно, в своем истинном значении моя вера и ослабла. Но в соблюдении заповедей есть огромная ценность. Поддерживать духовную зоркость. Жить служением. Я по-прежнему нахожу утешение в слове Креуса, в притчах, в Историях. И молитве… молитва до сих пор позволяет мне успокоить дух. Подумать. Даже если ее никто и ничто не слышит, это… – она сделала паузу, улыбнулась. – Хорошо для души.

– Приятно это слышать, – сказала я вполне искренне.

Повисло молчание. На мгновение мне показалось, что фон Остерлен что-то тяготит.

– Вы хотите о чем-то спросить? – поинтересовалась я, прекрасно сознавая, что для фон Остерлен и всех храмовников я во всех отношениях была Неманским пророком.

Она улыбнулась, но улыбка была мимолетной, нервной.

– Сэр Конрад говорил, что во время ваших… переживаний, вы видели… – она прокашлялась. – Золотой город.

Я кивнула, и надеялась, что спокойно и уверенно.

– Да.

– Не могли бы вы…

– Рассказать, как он выглядел?

Снова неуверенная улыбка.

– Мне бы очень этого хотелось.

И я рассказала. А когда я закончила, фон Остерлен тихо плакала и попросила локон моих волос – и я была рада исполнить ее просьбу.

Я покинула Зюденбург в хорошем настроении.

Я сказала фон Остерлен, что мне достаточно защиты Генриха, но, если Республика заключила мир с Ковоском, это не значило, что саэки в Пограничье перестали ненавидеть сованцев. Несколько раз я замечала в отдалении небольшой отряд храмовников в белых сюрко, которые следовали за мной и следили, чтобы я не пострадала. Как бы беззаботно я ни относилась теперь к собственной жизни, долгими прохладными ночами меня утешало осознание, что они где-то поблизости.

Наконец впереди показался Керак. Даже с расстояния в милю было видно, что замок разграблен. С уходом храмовников жители Пограничья осушили ров, взяли остатки черного пороха и разрушили стены. Всюду, куда ни падал взгляд, были видны следы обширного мародерства.

Я приближалась медленно и осторожно. Низкие серые облака давили своей тяжестью. Наверное, я бы не удивилась, если бы увидела демонических существ на стенах, но, как и в Баденбурге, в крепости никого не оказалось. Я словно стояла на краю света и не могла представить, каково было гарнизону храмовников Цетланда еще дальше на юге.

Некоторое время я бродила по крепости. Удивительно, до чего далеко пожар распространился из внутреннего святилища и сколько ущерба причинил собору. Даже если бы Клавер победил, Кераку потребовалась бы полная реконструкция.

Все, что представляло ценность, забрали саэки. Не осталось ни единого меча, ни доспехов, ни щитов, ни инструментов. Кладовые и амбары были пусты. В колодцах оказались мертвые козы, что было досадно, поскольку я намеревалась пополнить запас воды. Кроме того, кругом хватало трупов. По большей части храмовников. Попадались также саэки и останки других, жутких существ. Керак представлял собой мавзолей, и мне не хотелось проводить там больше времени, чем требовалось.

И все-таки мне пришлось довольно долго искать то, что я хотела найти. Дольше, чем я рассчитывала. Я не хотела спать среди старых камней крепости, но также мне не хотелось оставаться на равнине после наступления темноты. В обнимку с Генрихом я забилась в угол возле сторожки, у небольшого костра, и проспала несколько часов в ожидании привидений.

В ту ночь мне приснился странный сон. Я видела Брессинджера. Это был не столько сон, сколько старое воспоминание, когда он учил меня чистить лук по особой грозодской технике. Я хорошо запомнила, потому что это было первое, что он сделал. Вонвальт подобрал меня в Мулдау, и Брессинджер встретил нас днем позже. Я опасалась его ужасного отношения ко мне, но он оказался добр, на свой грубый лад. Перед самым пробуждением меня охватило чувство нежности и успокоения, и, когда я открыла глаза, брезжил серый рассвет, и Генрих жался ко мне и слизывал слезы со щек.

Тогда я поняла, куда следует идти. Это была часовня, где мы с Брессинджером и сэром Радомиром сражались против Клавера. Внутри было прохладно и сухо, и украшения по большей части сорваны. Но в углу лежали останки человека. У него была одна рука, на костях голеней и бедер различимы следы ран, от которых он умер. Останки помещались в одолженной кольчуге храмовника и белом сюрко с черным крестом. Я провела по ним рукой и тихо заплакала, злая оттого, что его тело здесь. Его перетащили сюда, из-за рва, где он скончался на моих руках. Для чего? Ради какой жуткой цели?

Я не хотела, чтобы Брессинджер покоился в Кераке, поэтому мы с Генрихом отошли на четверть мили. Поскольку все инструменты были украдены, мне пришлось рыть могилу голыми руками. По счастью, одним из любимых занятий Генриха было рытье нор, и вместе мы смогли вырыть приличную яму.

Когда я притащила останки Брессинджера к его последнему пристанищу, уже перевалило за полдень. Я произнесла несколько слов, после чего мы засыпали его землей. Я всем сердцем надеялась – надеюсь – что он обрел покой и вновь увидел своих жену и детей.

Я попрощалась с ним, созвала всех своих зверей и навсегда покинула Керак.

Не обремененная «нуждами государства», как выразился бы Вонвальт, и с легким сердцем, потому что Брессинджер наконец-то подобающе похоронен, я несколько месяцев возвращалась на север окружной дорогой. Путешествие было долгим, омраченным глубоким чувством безразличия. Даже в самые непростые периоды наших отношений Вонвальт всегда присутствовал в моей жизни. Долгое время я судила о себе по его покровительству, измеряла свою внутреннюю ценность пользой для него. Я ожидала, что мы должны были вернуться из Долины Гейл в Сову, разобраться с Клавером, а после я начала бы свое обучение в Магистрате. Вместо этого мир перевернулся с ног на голову и я осталась одна.

Время после исчезновения Империи было для меня тяжелым. Звучит абсурдно, учитывая, что мне пришлось вынести за прошедшие месяцы. Но хоть мое существование и сопровождалось земным и душевным ужасом, передо мной всегда была цель. Невозможно было избавиться от чувства, что самое важное, чего я могла достичь, уже случилось. Как мне теперь найти смысл жизни на следующие десятилетия? Я словно уже прожила всю свою жизнь, хотя на самом деле все было еще впереди.

На стыке лета и осени я прибыла в Долину Гейл. Но если в Сове в месяцы Цервенкар и Галенкар еще стояли теплые солнечные дни, то здесь, даже в Южной марке Хаунерсхайма, становилось прохладнее. Брессинджер мог бы рассказать мне что-нибудь о погодных факторах, потому что всегда выступал в роли фенолога для Вонвальта. Так или иначе, сырость и прохлада были здесь к месту. Впрочем, я ни разу не видела этих мест в иное время года.

Я старалась избегать всех, кто мог запомнить меня. Особенно лорда Саутера, хоть мы и не виделись. Я прибыла в город с единственной целью и быстро пересекла его на пути в монастырь.