Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 92)
– Нет, это не так. – Вонвальт указал на книгу. – Это сказано в Учении, устами самого Креуса. Тот, кто вступает в союз с демонами, является отступником.
Клавер помолчал мгновение.
– Я не вступал в союз с демонами.
Вонвальт вскинул брови и отступил на шаг, скрестив руки на груди.
– Теперь вы это отрицаете?
– Я не вступал в союз с демонами.
– Обман присяжных – преступление.
– У вас нет доказательств.
– В самом деле?
В голосе Клавера звучала неуверенность.
– Нет.
Вонвальт повернулся ко мне. Он кивнул и протянул руку. Я отвязала с пояса Копье Вангрида. Наконечник был завернут в кусок ткани, и Вонвальт осторожно его развернул.
– Вам известно, что это?
Клавер побледнел.
– Патре?
– Откуда это у вас?
– Это? Что это, патре? Скажите суду.
– Это клинок, которым было вырезано сердце Вангрида, – прошептал он.
– Это действительно клинок, которым было вырезано сердце Вангрида. Священная неманская реликвия. Известно, что Рамайя, после того как вырезал сердце Вангрида, не в силах был ни взглянуть на клинок, ни прикоснуться к нему, столь ужасной была его ересь. Это из Книги историй. Вы знакомы с ней? Или вы не признаете Истории?
Клавер дрожал. Он не смотрел на Вонвальта. Он не мог смотреть на него.
Вонвальт неспешно подошел к скамье присяжных.
– Возьмите, дамы и господа, взгляните. Весьма необычный клинок, не правда ли?
Он протянул наконечник копья ближайшему из присяжных, и те с некоторой опаской осмотрели его, передавая по цепочке. В конце концов он вновь оказался в руках Вонвальта.
– Вангрид, мученик, убитый Рамайя при помощи этого самого клинка. Ужасное кощунство и хорошо известный эпизод в догматах Неманской церкви.
Клавер был белее сенаторской тоги. На лбу его выступил пот, он вцепился руками в край стола.
– Правосудие…
– Вы вступали в союз с демонами? Пытались проявить Рамайя в мире смертных?
– Прошу, Правосудие…
Вонвальт приблизился к нему с копьем в руке.
– Возьмите. Взгляните как следует. Если вы говорите правду, у вас не должно возникнуть с этим трудностей.
Ножки стула скрежетнули по полу. Клавер всеми силами пытался отстраниться от лезвия.
– Прекрати!
Он стал меняться. Люди в зале суда ахнули. На лице Клавера вздулись вены, из горла исторгся вопль. Теперь их разделяли всего несколько шагов, и на месте Клавера возник мерцающий образ жуткой призрачной фигуры, демонической сущности, скорченной в муках. В воздухе вокруг него появились невидимые до сих пор мерцающие розовым светом руны. Казалось, клинок обнажил саму суть явлений, прорезав ткань пространства, так же как он вырезал сердце мученика.
– Лорд регент! – воскликнула блюстительница с тревогой в голосе.
– Ты вступил в союз с Рамайя! – закричал Вонвальт на Клавера.
– Прошу! – взмолился тот в невыносимой экзистенциальной агонии.
– Отвечай!
– Нема, прошу! Как же больно!
– Говори правду! – прогремел Вонвальт.
– Да! Да! Прошу, прекрати. Вступал! Да!
Вонвальт тотчас отошел назад. Он вернулся к скамье обвинителя и отдал мне копье. Я была слишком потрясена, чтобы двигаться, и ему пришлось сунуть его мне в руку. Наконец я совладала с эмоциями и завернула наконечник в тряпку.
Вонвальт словно не замечал беспорядка и волнения в зале. Среди публики царил хаос, люди пятились, напуганные зрелищем. Лишь настойчивые просьбы блюстительницы удержали присяжных на месте, хоть ей и пришлось повысить голос.
Прошло немало времени, прежде чем установилась какая-то видимость спокойствия. Клавер съежился на скамье и рыдал, как ребенок. Публика разрывалась между желанием увидеть процесс века и побуждением сбежать от того жуткого зрелища, в которое он превратился. Большинство предпочли остаться. Блюстительница долго стучала рукой по столу и кричала, призывая людей к спокойствию, пока не добилась тишины. Все это заняло, наверное, четверть часа.
Наконец, когда в зале вновь воцарилась тишина, Вонвальт произнес:
– Империя требует, чтобы вы, будучи патре, исповедовали учение Неманской церкви. Закон не допускает ничего иного. Человек, который вступает в сношения с демонами, виновен в отступничестве. И вы в этом признались. Отступничество по каноническому праву карается так же, как и открытая ересь – по общему.
Я с немалым удовлетворением наблюдала за выражением лица Клавера, когда он осознал, как ловко его переиграли.
– А какое наказание влечет за собой открытая ересь? – спросил Вонвальт Клавера, наклонившись с трибуны.
Клавер поглядел на Вонвальта, слишком потрясенный, чтобы целиком осознать происходящее. Он лишь молча таращился, и слезы катились по его щекам.
Вонвальт захлопнул книгу.
– Сожжение.
На одном из лугов Эбеновых равнин в землю был вбит деревянный столб. Бревно выбрали из развалин храма Савара. Сованцы придавали большое значение символизму.
Я наблюдала за происходящим и – как многие другие – не могла отделаться от ощущения, будто уже видела это прежде.
Клавер был раздет догола, подобно жителям Рилла и как того требовал обычай при сожжении еретиков. Он был слишком ослаблен, сломлен телом и духом, чтобы сопротивляться, а двое гвардейцев держали его железной хваткой, точно в тисках. И все же, когда его повели к столбу, Клавер принялся слабо извиваться и вопить. Этот недостаток сованского стоицизма вызвал громкие насмешки в толпе.
Вонвальт всегда говорил, что нет казни хуже, чем сожжение, и я не видела причин сомневаться в этом. В повешении тоже не было ничего хорошего, особенно если не ломалась шея – а такое случалось не так уж редко, – но с мучениями при сожжении едва ли что-то могло сравниться. И все же Клавер не заслуживал меньшего. В Рилле он привязывал к таким же столбам мужчин и женщин, молодых и стариков, и предавал огню. От одной мысли о детях, сожженных заживо, к глазам подступали слезы бессильной злобы.
Возле столба стояли Вонвальт и сэр Герольд, два главных законника Империи. Представители других ветвей власти – сената, заметно прореженного, имперской гвардии, от которой тоже осталось не больше половины, и Неманская церковь, сама в ожидании возмездия, – стояли в торжественном молчании.
Вонвальт убил Клавера без лишних церемоний. Не было долгих речей, и Клаверу не дали возможности приукрасить свой позор. Вместо громких слов облик Клавера говорил сам за себя: ничтожество, лишенное всего, уличенное в лживости своей миссии. По ногам бывшего священника стекало дерьмо. Когда его привязали к столбу, Вонвальт взял факел и поднес к хворосту.
Пламя занялось очень быстро – и столь же быстро завопил Клавер. Легкий ветер отгонял дым от его лица и не давал преждевременно задохнуться. Он извивался и визжал, и это продолжалось очень долго. Кожа покрылась коркой и почернела, жир шипел, испаряясь. Глаза стали белыми, как у жареной рыбины. Затем дым повалил клубами, и ветер уже не мог разогнать его. Клавер захрипел и уже не мог дышать, он кашлял, пока его не вырвало, а потом голова поникла, волосы сгорели, и он умер.
Не последовало никаких катаклизмов. Пространство не содрогнулось от эха.
Цветы на Эбеновых равнинах покачивались под слабым послеполуденным ветром. Вдали собирались грозовые тучи, обещая скорый дождь.
Позади нас Сова проживала очередной свой день.
XXXV
Пути расходятся
Мы увиделись с Вонвальтом на следующий день, в его покоях в здании Имперского суда. Я интуитивно чувствовала, что вижу его в последний раз.
Вонвальт неплохо выглядел. Впервые за долгое время – а вообще-то, за долгие годы – он был чисто выбрит. Волосы аккуратно подстрижены, а в одежде, хоть и дорогой, не угадывалось и намека на ту показную роскошь, какую можно было ожидать от лорда-регента. Стол был завален бумагами, всюду лежали восковые печати и цветные ленты. Я взяла первый попавшийся документ.
– Вы поменяли имперский герб?