Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 88)
– Знаю, – прямо ответил Вонвальт. – Наши отношения не так уж просты, не буду прикидываться, будто это не так. Но именно потому, что ты определяешь себя в таком ключе, мысль о разлуке видится тебе катастрофой. Обещаю, пройдет полгода, и я стану лишь далеким воспоминанием, и ты удивишься, как вообще умудрилась привязаться к отдельному человеку.
– Это вы исповедовали идею связанности. – Мне казалось, будто Вонвальт ведет себя снисходительно, но это, конечно же, было не так.
Он кивнул.
– Не отрицаю. И пришло время разрубить этот узел. Мне больше нечему тебя обучить. Если ты останешься со мной, то обречешь себя на заурядность. И положа руку на сердце, я предпочел бы умереть, чем растрачивать твой потенциал на себя.
– Мой потенциал, – повторила я с горечью.
Вонвальт молча пил вино. Я смотрела, как солнце скрывается за храмом Креуса. Даже в тени жара не спадала, и воздух оставался влажным.
– Я напугана, – призналась я наконец. – Кажется… я столько всего могу. Сразиться в битве, отправиться в загробный мир, схватиться с демоном… Но после, когда остывает кровь, я не чувствую, что способна повторить это. Страх возвращается. Я сомневаюсь в себе и в своей храбрости. Я думаю о той Хелене, что пробралась в Керак или сражалась в битвах, и кажется, будто я вспоминаю жизнь и поступки кого-то другого.
– Ох, это никогда не проходит, – почти небрежно промолвил Вонвальт. – Ты мыслительница, Хелена. Как и я. Во времена Рейхскрига было так же. Кампания. Сражения. По несколько раз за месяц. Иногда по целому дню напролет. Остаешься в живых, и тогда… Сознание переворачивается с ног на голову. Думаешь, как близок был к смерти. Один неверный шаг, неудачный выпад… – он пожал плечами. – Так уж устроен твой разум. Сделай себе одолжение и прими это как данность. Ты постоянно будешь сомневаться в себе. Это в том числе делает тебя хорошим человеком. А вот зло этому совершенно не подвержено, и в этом вся беда. Нам всем не помешало бы почаще погружаться в себя, проявлять больше сочувствия.
Вновь повисло молчание. Эти слова, мудрые, сказанные непринужденно и вместе с тем авторитетно, оказались столь близки моей душе, что от предстоящей разлуки стало еще больнее. Но Вонвальт был прав. Ему следовало покинуть Сову. А мне предстояло идти своей дорогой. Эта мысль неожиданным образом взбудоражила меня.
– Хочешь знать, что я думаю, Хелена? – спросил Вонвальт. Он достал трубку и принялся набивать табаком.
– По поводу?
– Почему я послушал тебя? В храме.
– И почему же?
– Потому что я думаю, только ты могла удержать меня. От убийства Клавера. Думаю, в этом состояла цель твоей Связанности в потоке времени. Думаю, наша встреча в Мулдау была предопределена. Думаю, ровно такими наши отношения предполагались Судьбой. И думаю, ты достигла именно того, чего должна была достичь, чего ждали от тебя Олени, Эгракс, Реси и леди Фрост. Ты права, убить Клавера было бы ошибкой. Я убежден, предать его суду сейчас – единственный способ гарантировать, что он умрет навсегда.
Я задумалась.
– И все-таки это не ответ на мой вопрос.
Вонвальт улыбнулся и закурил трубку. Сделал глубокую затяжку, а затем отпил глоток вина.
– Ты сказала, что долгие годы воспринимала себя, определяла себя, исходя из моего к тебе отношения. Что ж, возможно, я стал воспринимать себя, исходя из твоего отношения ко мне.
XXXIV
Гибель идеи
Сова понемногу возвращалась к привычной жизни. За две недели врата Победы были отремонтированы, как и орудия на Эстранской стене. Казары достигли своей цели и покинули Сову – заслужив благодарность горожан и получив гарантии, что храмовники их больше не потревожат.
Легионы расположились лагерем за пределами города, переформированные, накормленные и перевооруженные, и оставались там несколько месяцев на тот случай, если бы Конфедерация Ковы решила, что условия мира все-таки несправедливы, и попыталась захватить Сову, пока та ослаблена. Но дом Казимир, во главе с непокорной Илианой, благодаря рейду казаров и фон Остерлен, лишился запасов черного пороха и, как Двуглавый Волк, утратил вкус к войне.
То было время смерти. Не только храмовников, которых массово вешали на специальной виселице, возведенной у здания Имперского Суда, но также их многочисленных сторонников и пособников. Некоторые из этих людей встретили крайне плачевный конец. Я слышала рассказы о том, как резиденции млианаров брали штурмом, сенаторов вместе с прислугой выволакивали на улицу и забивали насмерть. Других судили и вешали. Однако многие сбежали еще во время чистки, устроенной Вонвальтом ранее, – чтобы уйти от ответственности и доживать свои дни в безвестности.
Но в списке повешенных недоставало одного громкого имени. И в этом деле Вонвальт не намеревался идти на уступки.
– Вам нет нужды судить его, – сказала фон Остерлен.
Это было ранним утром в день суда. Мы собрались в личных покоях в здании Имперского Суда, избранных Вонвальтом в качестве личного кабинета. К нам присоединился и сэр Герольд. Его стражники были заняты как никогда в своем стремлении восстановить порядок в Сове.
– Она права, – согласился шериф. – Он привел армию к столице. Убейте его как изменника. Тут и разбирать нечего, все ясно. Каждый прожитый им день – это день в пользу наших врагов.
– Вы сомневаетесь во мне, сэр Герольд? После всего, что я сделал? – спросил Вонвальт.
Шериф прокашлялся, не уловив иронии в голосе Вонвальта.
– Вовсе нет, милорд регент, – сказал он.
Удивительно, как быстро все признали этот титул. Вопреки возрастающим опасениям хаугенатов Вонвальт определенно мог остаться при власти, если бы пожелал.
Вонвальт отмахнулся, у него не было ни времени, ни настроения для шуток.
– Я знаю. Но тут многое поставлено на карту. Я не просто хочу отсечь ему голову. Иначе я бы сделал это еще в храме. И знаете, почему я этого не сделал?
– Потому что так сказала Хелена, – сухо сказала фон Остерлен, глядя на меня.
Вонвальт стиснул зубы.
– Хелена поняла то, что я и сам должен был понимать. Человек вроде Клавера не мог подняться так стремительно и высоко без поддержки множества людей, открытой или молчаливой. И хоть в наших глазах этот человек воплощает зло, придет время, когда люди будут оплакивать его как неманского мученика, – он покачал головой. – Нет. Хелена права: если я казню его, он уйдет, сохранив остатки достоинства. Чего хочу я? Чтобы люди запомнили его таким, какой он есть. Трусом. Деспотом. Молва разойдется, и что же его сторонники, которые смогли сбежать от правосудия и замышляют новые козни? Их дело загниет на корню. Я хочу вытащить Клавера на ослепляющий свет, вместе с его безумными идеями, чтобы он брыкался и вопил, – и выложить, как труп на столе цирюльника. Я хочу вскрыть его безумие на глазах у всего города. И когда все увидят, во имя чего все это совершалось, все эти разрушения, смерть и ужас, ради безумных убеждений какого-то жаждущего власти священника?
Его станут презирать.
Разумеется, никто не стал представлять Клавера на судебном процессе. И это вопреки обычаю, согласно которому этим должен был заняться первый законник, получивший дело. На моей памяти такое случалось лишь однажды, в маленьком городке, где никто не взялся защищать растлителя детей. В таких случаях обвиняемым приходилось защищаться самостоятельно. Как правило, получалось у них скверно.
Мы покинули покои Вонвальта и с трудом прошли сквозь плотную толпу. Вонвальту и раньше приходилось участвовать в процессах, собирающих толпы народу, но это было нечто совершенно иное. Прежде такое столпотворение бывало только в день игр. Люди жаждали крови. Стражники сэра Герольда, прибывшие едва ли не в полном составе, образовали для нас живой коридор.
Люди что-то кричали Вонвальту, тянули к нему руки, пытались коснуться, как другие пытались бы коснуться святого. Многие плакали от переполняющего их чувства благодарности. Люди называли его «избавителем», «спасителем Совы» и падали ниц. Его призывали остаться, принять на себя правление и провозгласить себя Императором.
Впрочем, встречались и недовольные. На каждые девять человек, восхваляющих Вонвальта, приходилось по одному, кричащему «тиран». Вонвальт, ветеран судебных процессов, не реагировал на эти выкрики.
Естественно, под судебный процесс он выбрал главный зал. Это был далеко не первый зал суда, в котором мне довелось побывать, но определенно самый внушительный. Он походил скорее на парадный зал, чем казенное учреждение – обилие резных деревянных панелей и светильников, расписные своды, увешанные картинами стены, бюсты и множество изображений Аутуна.
Внутренним устройством зал суда ничем не отличался от любого другого в Империи. У южной стены располагалась скамья блюстителя – кожаное кресло на возвышении, у подножия внушительной статуи в виде волка, стоящего на задних лапах. По правую руку помещалась ложа присяжных, примерно на двадцать мест, а напротив возвышения – скамьи обвинения и защиты. Слева сквозь огромные витражные окна врывались потоки заливающего все вокруг света.
Больше всего меня удивило, что Вонвальт не взял с собой ничего, кроме тома Неманских догматов. Я видела, как он заложил полосками бумаги нужные страницы. Обычно Вонвальт брал ворох бумаг, несколько сборников прецедентов и нередко просил меня собрать в ближайшем судебном архиве записи по всем схожим делам. Теперь же при нем был только этот священный текст, и ничего больше. Я не знала, что он собирался сказать. Единственное, о чем он попросил меня, – это принести Копье Вангрида, хоть я с ним и так не расставалась.