Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 67)
Млианары бились в конвульсиях и мучительно умирали. Когда последний из них наконец испустил дух, веревки срезали, и помощники палача принялись грузить их в повозку, чтобы отвезти на кладбище для преступников.
– Идем, – сказал сэр Радомир. За свою жизнь он повидал сотни таких сцен, и подобные представления его не трогали. – С этими кончено.
Но стоило нам развернуться, как толпа вновь оживилась.
– Постой. – Я ухватила шерифа за рукав. К эшафоту вывели еще два десятка патрициев и их сообщников. – Князь Преисподней, сколько народу он собрался казнить?
Сэр Радомир пожал плечами.
– Сколько потребуется. Что толку держать их живыми? Кормить, содержать. В конце концов все они отправятся на виселицу. Такова цена предательства.
– Мы должны быть выше этого, – проговорила я. – Эти казни… так вели бы себя млианары, если бы их заговор удался. Сейчас в петлях болтались бы хаугенаты.
– Ну да. Как война закончится, пусть утонченные натуры поплачут об этом в книгах, – он еще раз сплюнул на брусчатку. – Идем. Я хочу есть.
В ту ночь Генрих вновь отказался спать в моих покоях. Я слышала, как он скулит и скребется в коридоре. Но сколько бы я ни открывала дверь, пес не входил. Я не сразу сообразила, что он хотел, чтобы я вышла из комнаты. Но я слишком устала и была не в настроении потакать его, как мне тогда казалось, глупостям. Поэтому я в конце концов захлопнула дверь прямо перед его носом.
Я стояла, вглядываясь в полумрак. В покоях горела одна-единственная прикроватная свечка. У меня не возникало ощущения потустороннего, что обычно проявляло себя в форме непостижимого… осознания. Это одно из тех чувств, что так сложно описать словами. Полагаю, нечто подобное испытывал Генрих или другие собаки и кошки – ощущение, будто за ними наблюдают.
Предчувствие опасности.
Я переоделась в ночную сорочку и забралась в постель. Для меня это было худшее время, когда ужасы материальные уступали место сверхъестественным. Темнота пугала меня. Я пыталась не спать, но так выматывалась за день, что не могла пролежать с открытыми глазами дольше чем пару-тройку минут. При этом каждая ночь была полна ужаса, и даже Генрих боялся остаться со мной. У меня даже возникала мысль перебраться в коридор и спать там или попросить кого-нибудь оставаться со мной, но после того случая в Линосе, когда я попыталась убить Розу, рисковать больше не хотелось.
Я перекатилась на бок, чтобы задуть свечу, и переборола приступ паники, когда комната погрузилась в черный как деготь, мрак.
Черный, как безжизненные глаза повешенных млианаров.
Мне представилось, как они обступают кольцом кровать. Даже после смерти ими двигало это мерзкое желание наводить страх и унижать, я была убеждена в этом.
Я открыла глаза, когда тьма немного прояснилась, и посмотрела на край постели в надежде уловить, впервые за долгое время, золотистый отсвет Стражей. Но я ничего не увидела. Хоть их присутствие и наводило трепет, сегодняшнее их отсутствие пугало меня еще больше.
Я закрыла глаза в ожидании сна. Но что-то изменилось, атмосфера в покоях стала иной. Ощущение было едва уловимое, но до боли знакомое. Прежде Генрих так громко сопел, что я слышала его за дверью, но не в этот раз. Эхо голосов, отдаленный топот и стук, не затихавшие во дворце даже ночью, – все смолкло. Комната погрузилась в глубокое безмолвие, словно была извлечена из дворца и помещена в безвоздушное, пустое пространство.
Я открыла глаза и посмотрела вглубь комнаты.
Там что-то было.
У меня дрогнуло сердце. Я различила слабый отблеск обсидианово-черной плоти, чуть заметный блик лунного света на коже. Существо, вдвое крупнее взрослого мужчины, почти целиком скрытое во мраке. Но я сразу догадалась, кто это.
Рамайя.
Я не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть. Послышался дробный стук, похожий на шум падающих капель, как если бы кто-то медленно лил воду из кувшина. По доскам и ковру под ногами Рамайяна растекалась темная лужа. В первый миг я приняла это за эктоплазму, но затем с ужасом осознала, что на полу кровь.
Он сделал шаг. Какая-то часть моего разума подсказывала, что нужно бежать, броситься к двери и спасаться, но тело не слушалось. Я была прикована к постели и напугана до такой степени, что казалось, еще немного и сердце разорвется.
Еще один шаг. И еще. У меня загудело в ушах, пронзительно и надрывно, точно звон камертона. Звук нарастал. Слитый воедино крик многих тысяч душ, сокрушительной силы, не стихающий ни на миг. В этом неиссякаемом, неумолчном вопле заключены были ужас и муки вечного существования.
Где-то далеко, за сотню миль от меня, Генрих как обезумевший лаял на дверь, бросаясь в нее всем своим весом.
Теперь кровь устремилась вверх, словно кто-то обратил время вспять. На моих глазах капли отрывались от пола и, точно дождь наоборот, поднимались к потолку и растекались там такой же лужей. Вскоре и пол, и потолок были покрыты кровью. Вопль не прекращался. Он затихал, но не смолкал полностью.
Рамайя оказался у изножья моей кровати. Я не видела его лица. Тень укрывала его черты, точно вуаль. Кровь стала пропитывать простыни. Он протянул ко мне руку. Не в силах пошевелиться, я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей лодыжке. Мне все же удалось издать подобие стона. Я рассчитывала на протяжный, леденящий душу вопль ужаса, но парализованное тело оказалось способно лишь на отрывистое, утробное мычание. На что-то большее в легких не осталось воздуха.
Рамайя потянул меня к себе. Хватка его была крепкая и неумолимая. Я беспомощно скользила по постели.
– Ты нужна мне, – произнес он голосом Вонвальта.
Генрих продолжал лаять. Вопль в ушах уступил место ритмичному грохоту. Я словно услышала биение самой земли.
Внезапно хватка на лодыжке ослабла, кровь стала утекать. Я услышала отдаленный крик грача, и перед глазами пронеслась череда образов – двухголовая змея, леди Фрост, человек, привязанный к шесту на лугу, и языки пламени у его ног.
Вспышка золотистого света. Я увидела золотой город под ясным голубым небом. И статую женщины с головой лани.
Рамайя отступил. Дверь с треском распахнулась. В покои с диким лаем влетел Генрих. С его пасти падали хлопья пены. Он бросился в тот угол, где появился Рамайя. За ним, с мечами наготове, последовали несколько солдат имперской гвардии, включая капитана Райнер.
– Хелена! – крикнула Райнер. – Вы в порядке? Мы слышали крик.
Я осоловело помотала головой.
– Это не я. Не я кричала.
Почему-то мне казалось необходимым внести ясность. Но, когда я произнесла это, в горле саднило так, словно я действительно кричала что было сил.
Трое гвардейцев все же обыскали покои, открыли все шкафы, выдвинули все ящики и даже заглянули под кровать, точно пытались успокоить напуганного ребенка. Разумеется, там никого не оказалось. Ни Рамайя, ни крови. Просто ночной кошмар. Тогда они повторялись регулярно и казались такими реальными.
Но – всего лишь кошмарами.
– Вас ожидает сэр Конрад, – сказала Райнер, пересекая комнату. – Прибыла крупная армия с севера. Утром собирается военный совет.
Я нахмурилась в замешательстве. Мне удалось прилечь всего на десять минут.
– Так ведь еще ночь. Я только легла в постель.
Райнер раздвинула шторы, и комнату наполнил блеклый свет.
– Нет, миледи, уже светает. И прибыла языческая армия.
XXVI
Союз по расчету
Я не могла сдержать радостного возбуждения, глядя, как процессия движется через врата Волка. Мы с Райнер переглянулись. Уж не знаю, что там сэр Радомир напел хаунерцам, но, сколько бы ему ни платили, этого было недостаточно. Лорды севера собрали внушительные силы.
Во главе процессии ехал сам герцог Гофман, сильнейший лорд хаунерской Долины. По правую его руку слуга нес гербовой щит – три медоносных пчелы на пурпурном поле. За герцогом следовал граф Майер фон Ольденбург в окружении своих людей, а за ним – первый из лордов, которого я узнала: светловолосый барон Хангмар, откликнувшийся на наш отчаянный призыв о помощи в Долине Гейл.
Все эти люди, а также их свита ехали верхом на боевых конях, облаченных в доспехи и попоны, и дробный стук копыт по брусчатке эхом разносился над улицей. И знамена пестрели расцветкой – красные, желтые, зеленые, синие, черные, белые… Замысловатые геральдические эмблемы, полированные латы, прекрасные дестриэ с заплетенными гривами и лоснящейся шкурой. Это не имело ничего общего с брутальной практичностью Легиона на марше, когда доспехи были убраны в повозки, а кони избавлены от лишней тяжести. Это была демонстрация силы, великолепия и уверенности. Это был гениальный ход, потому что наблюдавшие за ними горожане разразились восторженными криками, и настроение в городе мгновенно переменилось.
За хаунерскими лордами и их свитой следовали предводители язычников – леди Фрост, кунагас Ульрих с многочисленным отрядом драэдических телохранителей и капитан Ллир кен Слейнедаро, также в сопровождении личной гвардии бригалийцев. В действительности их можно было запросто упустить из виду. Хаунерцы в их воинственном великолепии притягивали к себе все внимание, как пожар вбирает в себя весь воздух в помещении. Капитан Ллир могла сойти за воина, а леди Фрост и вовсе можно было принять за кого угодно – возможно, личную матре, каковых лорды любили держать в своих свитах.