Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 66)

– А там что, – пробормотал сэр Радомир.

Я проследила за его взглядом: двое гвардейцев подняли крик возле одной из повозок. Через пару секунд из потайной ниши выволокли за волосы старика, да с такой силой, что сорвали кожу с головы.

– Нема, – выдохнула я.

Беглец ударился о брусчатку. Гвардейцы перекинулись парой слов, после чего обнажили короткие мечи и прикончили его на месте, несколько раз пронзив грудь и живот. В теплом утреннем воздухе разнеслись крики стоящих рядом детей.

Убитого млианара – а такой старый и притом тучный человек мог быть только млианаром – оттащили к краю дороги и бросили там.

– Скучать ему не придется, – прокомментировал сэр Радомир, глядя на груду тел.

Мы двинулись дальше. В доспехах и с мечами мы ничем не отличались от стражников. В самом воздухе витало предчувствие чего-то дурного. Несмотря на исход, город по-прежнему был полон людей. Многим попросту некуда было идти. Состоятельные горожане могли удалиться в свои укрепленные загородные особняки, а купцы – вернуться туда, откуда приехали. Хоть в Сове непрерывно обитало множество проезжего народу, это не значило, что в городе не хватало коренного населения. Напротив, Сова была переполнена, даже не считая искателей развлечений или заработка, что прибывали из провинций и прочих мест.

Сэр Радомир поцокал языком, глядя, как дети простолюдинов резвятся по улицам, не ведая об угрозах, нависших над городом. В переулках сушилось развешанное на веревках белье, непринужденно болтали женщины, и ремесленники расходились по мастерским.

– Эти люди не представляют, что их ждет, – проговорила я, когда мы помедлили, пропуская маленькую девочку в погоне за кошкой.

Но шериф просто пожал плечами.

– А что им делать? – Он указал на пару учителей, мужчину и женщину в школьных мантиях, окруженных стайкой учеников с дощечками и стилусами. За ними несколько женщин разглядывали порванные штаны. – Эти люди не могут сражаться. Что у них получается хорошо, так это путаться под ногами. Сейчас им остается жить своей жизнью и надеяться, что солдаты сумеют их защитить.

– Если бы они знали о демонической природе…

Но сэр Радомир не дал мне договорить.

– И какой им прок от этого знания? – спросил он резко.

– Больше народу покинуло бы город.

– Да, возможно. Но что потом? Куда девать сотню тысяч дармоедов? Эти люди бы обчистили всю округу. Половина, скорее всего, умерли бы от болезней.

– А другая половина? – спросила я.

– От голода, – мрачно ответил шериф.

Мы помолчали какое-то время. Я поглядела на солдат, что в утренней дымке патрулировали Гулическую стену. В те дни вокруг этих исполинских укреплений царило оживление. Там не только стало больше солдат, но появились внушительные запасы стрел, камней для требушетов и железных ядер для пушек, хоть последних было не так много, и куда эффективней они были в разрушении стен, нежели в их защите. Люди облепили могучие башни и бастионы, как муравьи – ломтики фруктов. Слышны были лязг и скрежет механизмов, а теплый воздух звенел при пробных выстрелах баллист. Проверяли и систему сигналов – поднимали и опускали хлопающие и развевающиеся на ветру в семидесяти футах над землей флаги и вымпелы.

– Думаете, мы можем победить? – спросила я.

– Если бы не его языческая магия, Клавер едва ли представлял бы угрозу, – сэр Радомир широким жестом обвел крепостные стены. – Будь его армия в десять, в сто раз больше, Сова все равно выстояла бы. Такой город может просидеть в осаде пару лет, прежде чем выдвигать условия, – он вздохнул. – Но после всего, что я увидел, и всего, что ты рассказала, я не знаю, есть ли на свете место, которое Клавер не смог бы захватить. Все наши надежды на сэра Конрада. Жаль только, что он такой один, – он хмыкнул. – Кстати, хороший вопрос: куда девались остальные Правосудия?

– Вы про тех, кого мы не казнили, или тех, кто не был убит, когда сожгли Великую Ложу, или тех, кого выследили и убили, пока мы были в Хаунерсхайме и Киарай?

Сэр Радомир сплюнул на брусчатку.

– Нема, эти люди сами не знают, что для них правильно. Может, город лучше спалить. Может, просто оставить в конце концов его Клаверу.

Мы продолжали бродить по улицам. Необходимость выгуливать Генриха, особенно после отравления, служила нам хорошим предлогом, чтобы слоняться по городу. Я не могла оставаться в Императорском дворце, где чувствовала себя как в тюрьме или гробнице, и я мало что смыслила в осадном деле, занимавшем в те дни все внимание Вонвальта. В священных измерениях ничего не происходило, знамений не было, и никто не пытался установить со мной связь, так что мне нечего было докладывать Вонвальту. Кроме того, теперь, зная о Рамайя и его замыслах, он и не стремился лишний раз прибегать к запретной магии.

Мы дошли до угла и повернули на север, с улицы Креуса на Велеврийскую, и вскоре вышли к широкой площади, что раскинулась к западу от храма Немы. Там мы снова остановились. На площади толпились люди, и в дальней ее части был возведен эшафот. На возвышении стояли два десятка человек, мужчин и женщин. Горожане глумились над ними и забрасывали чем попало, как это было принято в Сове, – овощами, фруктами, камнями и отбросами. Кто-то на эшафоте стоически сносил это словесное и физическое поругание, другие кричали в ответ, и лица их были красными от напряжения и злости. Некоторые просто обмякли – хоть и не настолько, чтобы затянулись петли, – тихо рыдали и мочились в штаны.

– Подкормка для загробного мира, – проговорил сэр Радомир.

Перед эшафотом выстроились в шеренгу солдаты имперской гвардии, а позади него – городская стража. Часть отбросов попадала и в них, но все стояли молча и неподвижно, как истуканы.

– Эй, – сэр Радомир не столько похлопал, сколько толкнул в плечо стоящего с краю человека.

Тот сердито обернулся.

– Чего?

– Что там творится? – Шериф кивнул в сторону эшафота.

– Вешают млианаров, – ответила я за человека.

Оба повернулись ко мне. Я вытянула руку и указала на одного из несчастных на эшафоте. Это был Радослав Гаутвин, тот самый, что несколько месяцев назад выступал с нелепыми дикими заявлениями в Сенате. Тогда, глядя, как он исторгал свои абсурдные обвинения и наслаждался вызванным возмущением, я прониклась ненавистью к нему, если не сказать отвращением. Теперь он был просто жалок.

Другие выглядели не лучше. Подавляющее большинство составляли патриции, но были среди них и несколько независимых. Впрочем, их объединяло одно: всем им предстояло умереть.

Какой-то чиновник от городской стражи зачитал список обвинений, сводившихся в большинстве своем к государственной измене. Место Правосудия сбоку от эшафота занимал тюремный надзиратель.

– Вот и поделом, – сказал сэр Радомир. – За весь тот бардак, что они устроили, и людей, которых они убили своей болтовней.

Я кивнула, скорее машинально. Возненавидеть млианаров было нетрудно. Ведь они преследовали исключительно личные интересы, говорили то, что было выгодно им, как бы гнусно это ни звучало. Именно млианары бесповоротно сместили общественный дискурс, открыто заговорив о тех вещах, которые сованцы, известные своей беспристрастностью, искореняли веками. Млианары взбаламутили народ, и люди пошли на поводу своих политических лидеров, устроили бунт, пошли грабить и мародерствовать. Млианары были виновны в сложившемся положении в равной степени с Клавером и его храмовниками.

Прозвучал приказ, и под ногами у млианаров провалились люки. Кому-то, примерно половине, сломало шею – они умерли мгновенно. Одного прошлось обезглавить – веревка на виселице оказалась слишком длинной. Остальные какое-то время задыхались.

Глядя на них, я задумалась: если их казнь приносит удовлетворение, можно ли назвать это лицемерием. Убийство решало много проблем, но порождало и новые. Угроза смертной казни не удерживала людей от совершения преступления. Убийства и мятежи не прекращались, хоть убийц и мятежников ждала смерть. Даже перспектива пытки не останавливала заговорщиков.

Как же тогда поступать с такими людьми? На этот вопрос нет ответа. Можно упрятать их в тюрьму до конца дней, но ради чего? Убийца мог раскаяться, но изменник никогда бы не исправился. Так для чего держать его в тюрьме? Чтобы заставить непрерывно думать о совершенных преступлениях и тем самым пробудить угрызения совести и сочувствие? Или ради наказания? А может, того и другого? Если преступник в конечном счете умрет в тюрьме, почему бы не убить его сразу, избавив государство от расходов на его содержание?

Возможно, мне претила сама идея убийства людей за совершенные преступления. Я этого не знала. До сих пор не знаю. Порой люди просто злы, и тогда их нужно лишь изолировать от остальных. Но иногда мы считаем кого-то злым, тогда как он плод дурного обращения. Справедливо ли наказывать побитую собаку, если та покусала хозяина? Заслуживает она смерти? Казалось, чтобы уберечь от казни невиновных, лучше и надежнее было бы вовсе никого не казнить.

Вонвальт – а приказ о массовой казни мог исходить только от него – занимался ровно тем, за что громогласно осудил бы кого угодно другого. И сколько бы он ни утверждал, что никогда не был образцом справедливости, хорошим и достойным человеком, он фактически, по сути своей, являлся таковым. Именно это делало его таким обаятельным и в то же время несносным. Его сила заключалась в нравственности – которую подтачивали с одной стороны драэдические силы, а с другой – безграничная власть имперского регента.