Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 17)

Его прервал странный шум, донесшийся с носовой части корабля. Мы повернули головы и увидели, как матросы во главе с капитаном лихорадочно рубят швартовы. Я в ужасе оглянулась на причал. Казары рычали и перекрикивались, а один из них подавал знаки лучникам на крепостной башне.

– Ох, зараза! – выругалась фон Остерлен.

Казары вскинули луки и выпустили по морякам первые стрелы. Один получил стрелу в лицо и умер на месте, другому стрела попала в живот, и несчастный с воплями рухнул на палубу.

– В трюм, живо! – скомандовал Вонвальт.

Если до того на палубе царила паника, то теперь воцарился хаос. Капитан, по всем признакам человек не военный, схватил топор и принялся в отчаянии рубить канаты. Его пронзили три стрелы. Еще одна вонзилась в доски рядом с Вонвальтом – редкий промах в тот день, – пока мы искали укрытия в трюме.

Кровь стучала у меня в ушах, и сердце выпрыгивало из груди. Разумеется, мы вооружились, но в тех обстоятельствах это не имело значения. Можно было забаррикадировать проход и задержать атаку, но лишь на пару минут. А что потом? В конце концов, казары могли просто поджечь корабль.

Корабль подтащили к причалу, а остатки команды перебили. От одних лишь воплей моряков можно было сойти с ума.

– У нас ни единого шанса против них, – сказала фон Остерлен, перехватив меч.

– Знаю! – отозвался Вонвальт.

Он вышагивал по трюму как загнанный зверь и не оставлял попыток найти выход из положения. И готов был думать над этим вплоть до того мига, когда казарский клинок перерубил бы ему шею, я в этом не сомневалась.

Корабль с глухим стуком соприкоснулся с причалом, и мы переглянулись. Затем послышался топот множества ног, когда казары ступили на палубу.

Я посмотрела на Вонвальта. Он вдруг стиснул зубы и отшвырнул меч.

– Бросайте оружие, – скомандовал он. – Живо!

Фон Остерлен была явно не в восторге, но отбросила меч в сторону. Я последовала ее примеру. Хоть скверно было чувствовать себя такой уязвимой, в действительности мы не могли одолеть казаров. С тремя короткими мечами едва ли можно было повлиять на исход. Лучше показать свою благонамеренность и отдаться на их милость.

– Встань за мной, – велела мне фон Остерлен, и я охотно подчинилась.

Долго ждать не пришлось. Вонвальт не стал закрывать дверь в наш маленький отсек трюма, чтобы дать казарам возможность понять, что мы не представляли угрозы. Идея была хорошая, хоть в тех обстоятельствах и не имела большого значения.

– Мир! Мир! – стал выкрикивать Вонвальт, когда появились казары – четыре крупных волколюда, им приходилось пригибаться под низкими балками трюма.

Мы все вскинули руки, и можно было представить, как мы выглядели. Мало что в мире смертных могло по-настоящему напугать Вонвальта, и в отваге фон Остерлен сомневаться не приходилось. Но в те минуты страх был почти осязаем.

Я не сдержалась и вскрикнула. Каждый мускул в моем теле напрягся, я вцепилась пальцами в сюрко фон Остерлен в ожидании, что меня вот-вот разрубит один из чудовищных ятаганов.

– Мир! – продолжал кричать Вонвальт, стоя с поднятыми руками.

Волколюд ростом футов в семь навис над ним, но на миг замешкался.

– Мир! – в последний раз взмолился Вонвальт. – Боги, прошу вас!

Казар разглядывал Вонвальта. Затем гневно зарычал, грубо схватил его и потащил прочь из трюма.

– Нет! – закричала фон Остерлен и завела руки за спину в попытке защитить меня.

Но ее схватили за сюрко и поволокли вслед за Вонвальтом, так что я осталась одна.

Я вжалась в борт, стараясь отодвинуться как можно дальше от захватчиков, но то был скорее инстинкт, и едва ли это могло спасти меня. Третий казар одним прыжком преодолел разделявшее нас расстояние. Я зажмурилась и почувствовала, как мои ноги оторвались от пола.

Казар перебросил меня через плечо, словно мешок с пшеницей, и понес за остальными, обратно на свет.

Плечо казара больно врезалось мне в живот. Впереди другой волколюд точно так же нес фон Остерлен. Должно быть, ей разбили лицо, поскольку время от времени она сплевывала кровь на раскаленные камни причала. На меня она не смотрела.

Нас несли по широкой, мощеной улице вдоль одного из рукавов Яро. Поглазеть на жалкую процессию собрались десятки казаров, карешцев, выходцев с южных равнин и загорелых сованцев. Воздух был пропитан враждебностью. Казары злобно выли и рычали, в точности как обычные волки. Куда проще было распознать эмоции людей – от сочувствия до безразличия и презрения.

Пот градом катился по лбу и резал мне глаза. Моя одежда годилась для хаунерской весны и холодных гор Хассе, но точно не для удушающего зноя Порт-Талаки. Раскаленный, влажный воздух был как будто вдвое тяжелее обычного. У меня кружилась голова, а к горлу подступала тошнота.

Нас притащили на просторную площадь. На каменных постаментах стояли пестрые статуи хищных зверей, а брусчатку и отдаленные стены украшала замысловатая резьба. Кругом преобладали тусклые оттенки красного и желтого. Здесь собралось еще больше казаров и южан. Мы как будто оказались на рыночной площади, только не в базарный день.

Меня пронесли через всю площадь, после чего мой конвоир стал подниматься по каменным ступеням.

– Нет, – просипела я сквозь пересохшие губы.

Мы поднимались к вершине одного из храмов, которые я видела с корабля. На камнях под ногами нетрудно было различить пятна крови, как старой и спекшейся, так и свежей, алой. Я выгнула шею в поисках источника и увидела по обе стороны ступеней тела, подвешенные через равные промежутки на жердях. Одежды саварских храмовников ни с чем нельзя было спутать.

Я простонала от ужаса. Храмовники выглядели чудовищно. Некоторые были давно иссушены безжалостным солнцем. Других терзали хищные птицы. И лишь немногие остались нетронутыми. Перерезанные глотки, недостающие конечности, выколотые глаза, вырванные языки и сердца. Жуткая смерть настигла этих людей.

Меня потрясло осознание: казары думали, что мы храмовники. Нас ждала та же судьба, что и этих несчастных.

Я обмякла на плече волколюда. Лишенная сил, спекшаяся в своей чересчур теплой одежде, растерянная и напуганная, я утратила всякую надежду.

Умереть – это одно дело, и совсем другое – сгинуть столь прискорбным образом. А нас, очевидно, ждал бесславный конец. Хоть представление и обещало быть зрелищным, на площади у подножия собралось не так уж много народу. В их лицах читалось едва ли не безразличие, и я задалась вопросом, сколько же людей было здесь убито, что горожане вели себя столь сдержанно.

– Прошу! – молил хриплым голосом Вонвальт. – Отпустите их! Император охотится за мной! Мои спутники не имеют к этому отношения! Они лишь исполняли мои приказы! Освободите их! Вам нужен только я! Нет нужды убивать других, умоляю!

Вонвальт не замолкал ни на секунду. Очевидно, он полагал, что весть о его опале достигла Киарай, и казары – будучи в союзе с Аутуном – намеревались казнить его самостоятельно. Однако казары либо не понимали саксанского, или им было все равно. Так или иначе, его мольбы остались без ответа. Но я была благодарна ему за эти попытки.

Нас отволокли в угол и швырнули на каменные плиты. Через мгновение откуда-то из строения позади нас вывели саварского храмовника. Он был до того жестоко избит, что глаза заплыли и почти не открывались. Я против собственной воли прониклась к нему сочувствием. Несчастного подвели к каменному блоку и приковали цепями. Он едва мог сопротивлялся, с тем же успехом он мог бы попытаться сдвинуть с места гору.

Теперь кричали мы все. Хоть храмовник и служил нашим заклятым врагам, мы очень быстро поняли, что противостояние между светскими и религиозными силами перешло в противостояние между людьми и волколюдами. Мы просили и умоляли отпустить несчастного, но куда проще было бы уговорить солнце не всходить. Ближайший к храмовнику казар в черном одеянии по многим признакам отличался от других – в том числе стальным нагрудником тонкой работы. Он произнес несколько гортанных слов, занес ятаган и быстрым, мощным ударом обезглавил пленника.

Ошеломленные зрелищем, мы все замолкли. У подножия храма бессвязно заголосила толпа. Голова казненного покатилась вниз по ступеням, разбрызгивая кровь и путаясь в волосах, как оторванное от телеги колесо.

Рядом со мной фон Остерлен вполголоса молилась за его душу.

Привели еще одного храмовника. Тот рвался столь яростно, что в глотке у него словно что-то надорвалось, и голос звучал сипло и пронзительно.

– Клавер-отец, дай мне сил! – были его последние слова.

Его повалили на каменную плиту и убили.

Я сидела в оцепенении, глядя, как кровь сбегает по камням.

– Поверить не могу, – пробормотала я.

Голову второго храмовника отшвырнули в сторону, с таким пренебрежением, что внутри меня вскипела злоба. Меня вдруг захлестнуло чувство несправедливости. Мы ничего – ничего – не сделали, а нас убивали одного за другим, на потеху публике.

Мой гнев вырвался наружу.

– Князь преисподней, хватит! – закричала я на казара. Как это часто бывало в такие моменты, я вновь ощутила себя сиротой из Мулдау. – Как вы… смеете! По какому праву?!

Это привело лишь к тому, что меня выбрали следующей жертвой.

Казар схватил меня за плечи и без труда подтащил к каменной плите. Кровь стучала у меня в ушах – кровь, которая вот-вот заструится по ступеням. Плита мало чем отличалась от неманского алтаря. Тело второго храмовника спихнули в сторону, чтобы позднее нанизать на жердь, как цыпленка на вертел, и выставить на ступенях.