Джоди Андерсон – Искра в ночи (страница 18)
– Ты потеряла почти брата-двойняшку, – сказал он, вручив мне почти пустую бутылку. – Значит, последний глоток достается тебе.
Я подумала, что мы движемся в опасном направлении. Чтобы не разозлить меня разговором о Тедди, собеседник должен различать тонкую грань между пониманием и жалостью. Мне хотелось сменить тему, и – да, это было жестоко – мне показалось, что это удобный момент, чтобы застать Джеймса врасплох.
– Когда твои родители возвращаются из экспедиции? – спросила я.
Он и вправду на миг растерялся.
– Они уже на обратном пути, – произнес он, глядя куда угодно, только не на меня (хотя, справедливости ради надо сказать, что он всегда смотрит в сторону при разговоре).
Уже потом мне подумалось, что, может быть, он притворяется человеком из богатой семьи, потому что считает богатой меня. Мне так любопытно узнать его настоящую историю! Но я, конечно, не стала его расспрашивать. Не то чтобы мне его жалко – хотя действительно больно смотреть, как он терзается из-за своего обезображенного лица. Это видно уже по тому, как он постоянно трогает обожженную щеку, смущенно прикрывает ладонью рот, щупает свои уши – целое и изуродованное, – словно не верит, что они разные.
– У тебя совершенно не получается притворяться, будто ты не замечаешь, – сказал он, когда я, забывшись, снова уставилась на него. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты плохая притворщица?
Я покачала головой.
– Может быть, тебе стоит носить накладные усы? – спросила я.
Он громко расхохотался, и, наверное, от испуга я тоже рассмеялась. Рассмеялась впервые за несколько месяцев.
– Хорошая мысль, – сказал он, постучав себя по губам. – И я уже почти час не вспоминаю о болях. Может быть, это вино так подействовало.
Я поняла намек и поднялась из-за стола.
Он проводил меня до порога.
С тех пор мы больше не виделись. Но на сей раз я хотя бы не вздрогнула, когда мы на прощание пожали друг другу руки.
Да, Бет, я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты думаешь, это как будто история из книжки, как будто сказка «Красавица и Чудовище». Но я слишком самолюбивая и легкомысленная для Красавицы, а он, в отличие от Чудовища, не превратится в прекрасного принца. Как бы там ни было, когда я встречу своего суженого, он не станет исходить сарказмом и всегда будет меня называть только по имени.
Чтобы совсем уж тебя успокоить, скажу: у Джеймса в Лондоне есть невеста. Он говорит, она очень красивая. Сначала я не поверила, но он показал мне ее фотокарточку, которую хранит у себя в рюкзаке вместе с другими вещами, без которых не может жить.
Теперь я за него спокойна. И за себя тоже. Я рада, что можно не опасаться никаких нежелательных проявлений. И мы можем быть просто друзьями.
Дорогая Бет, я надеюсь, у тебя все хорошо, и ты просто безумно счастлива или слишком занята делами, чтобы писать письма. Но я все равно продолжаю писать, исходя из того, что тебе наверняка интересно узнать о моей увлекательной жизни, где каждый следующий день не отличается от предыдущего.
Из всего интересного только домик в лесу и Великан Джеймс.
За месяц, прошедший после моего последнего письма, если принять во внимание, что мы с тобой существуем в разных мирах и разных временах, я не видела его ни разу. Но все это время мы
В прошлую субботу родители уехали на конференцию по промышленному оборудованию. Они выехали очень рано, а поскольку я тоже проснулась, то решила сходить в лес пораньше. Подумала, вдруг я застану Джеймса?
И да, он был на поляне, пилил бревна для крыши.
– Так вот чем ты занимаешься целыми днями! – воскликнула я.
Он рассмеялся.
– Ну, так надо же чем-то заняться. – Он отложил пилу и выпрямился в полный рост. Теперь, при свете дня, я разглядела, что вены под сморщенной кожей у него на щеке и на шее похожи на корни старого искривленного дерева. – Что нового, Олсток?
Он подошел ко мне, пряча руки в карманах. Я сказала, что в городе два человека заболели испанкой, но уже пошли на поправку, и что я два раза ходила в кино, но только с Хьюбертом и Гордоном.
– В городе только и говорят что о Фестивале света, – добавила я.
– Ты идешь? – спросил он.
– Все идут. – Я взяла в руки одну из дощечек, которые он выпилил из бревна, и беспечно провела пальцем по ее шероховатым краям. – Такое нельзя пропустить.
– Почему же
– Ну, я не знаю. – Разговор получался игривым, и мне это нравилось. Ярко светило солнце, в воздухе веяло утренней прохладой, мы улыбались друг другу. – Там есть на что посмотреть. Провести время с пользой и удовольствием. Покататься на аттракционах. Увидеть потрясающие изобретения. Приобщиться к техническим достижениям и чудесам стремительно развивающейся промышленности. – Голосом ярмарочного зазывалы я почти слово в слово повторила текст объявления, которое прочитала в газете.
– Промышленность развязала войну, – сказал он, пожав плечами. – Промышленность – это худшее в мире зло.
Я возразила:
– При чем здесь промышленность? Войну развязали люди.
– Ты читаешь газеты, Олсток? Ты не видишь, к чему все идет? Все ради того, чтобы изобретать новые способы уничтожения всех и вся. Все ради денег. Добро пожаловать в жестокий промышленный век, Ленор. Ты даже не понимаешь, в какое время живешь.
– Это
Джеймс молчал, явно не убежденный моими словами. Мне не хотелось затевать спор в такой хороший весенний день, и особенно – с единственным человеком на свете, с кем мне было легко и приятно общаться. Я кивнула на камни, которые он разложил на подоконнике.
– Если тебе интересно найти настоящее сокровище, я знаю, где спрятан святой Грааль, – сказала я.
Он удивленно приподнял брови.
– По крайней мере, я знаю одну хорошую пещеру, – добавила я.
По дороге к пещере Джеймс подбирал с земли всякую всячину: конечно же, камни, но еще и кусочки мха, гриб, пустую раковину улитки. Что-то он прятал в карманы, что-то выбрасывал, а раковину протянул мне.
– Если она не нужна даже улитке, то зачем она тебе? – спросила я.
Джеймс мрачно взглянул на раковину у себя на ладони.
– Да, действительно, – сказал он и отшвырнул ее.
На сей раз (наверное, из-за моего решительного настроя и еще потому, что теперь со мной был наблюдательный спутник) я сразу нашла вход в пещеру, оставшийся незамеченным в прошлый раз. Как я и предполагала, он зарос плотным кустарником, но все-таки не настолько густым, чтобы через него нельзя было пробиться.
Внутри все в точности так, как мы помним. Узкий вход ведет в большую круглую пещеру с высоким сводом, утыканным острыми зубьями сталактитов. Мы не взяли свечу, и нам пришлось обходиться тем тусклым светом, что проникал внутрь через вход.
Мы сели на камень сбоку от входа. Сидели, почти прикасаясь друг к другу плечами, и слушали, как где-то поблизости капает вода. Джеймс отломил кончик сталактита, нависавшего прямо над нами.
– За двести лет он вырастает примерно на дюйм. – Джеймс вручил мне кусок сталактита, и я принялась рассеянно вертеть его в руках. – Вот настоящее чудо, получше любого Грааля. Представь, сколько им лет!
Мягкий камень крошился у меня в руках. Я ломала его на кусочки. Сама не знаю зачем. Потом я сказала:
– Бет говорила, что она уже нашла Грааль и перепрятала где-то здесь. Она рассказывала, что с ней постоянно происходит что-то невероятное. То она встречает в поезде знаменитость, то находит на улице десять фунтов. Я ей жутко завидовала. Почему-то со мной никогда ничего необычного не происходило. Она сказала, что точно не помнит, где именно спрятала Грааль. Где-то в пещере. Я еще удивилась. Я знала, что Бет боится темноты. Она всегда была робкой.
Я показала на маленькую расщелину в форме черепа над высоким опасным уступом в скале.
– Она говорила, что
Я прислонилась к колючей стене. Провела рукой по волосам. Почему-то именно там, в нашей тайной пещере, я вдруг явственно вспомнила, как ощущала себя в своем теле, когда была младше и мир был ближе и ярче. (После гибели Тедди я почти не улавливаю собственных ощущений. Словно я существую отдельно, а мое тело – отдельно, и я совершенно его не чувствую.)
– Чаша Христова… прямо здесь, в Форест-Роу, – задумчиво проговорил он. – И чем все закончилось?
Я улыбнулась.
– Все закончилось очень печально. Я упала с уступа и сломала руку. После этого нам запретили ходить в пещеру.
– Тебе, наверное, было больно.
Я помню, как это было. Я хорошо помню тот день. А ты, Бет? Ты помнишь?
– Мне хотелось заплакать, но надо было сдержаться. Бет часто мне говорила, что я люблю привлекать к себе внимание, и, наверное, она была права. Поэтому я притворилась, что мне смешно. Чтобы доказать, что она не права. Я ей сказала, что мне не больно, а только щекотно. А следующим летом, когда стало ясно, что будет война, Бет уехала с родителями в Америку. Это было ужасно. Когда мы узнали, что она уезжает, мы обе рыдали. И я пообещала, что, если она не вернется, если останется в Америке, я приеду к ней. И я уже думаю об отъезде, коплю на билет. Я исполню свое обещание.