Джоди Андерсон – Искра в ночи (страница 17)
P. S. Меня отвлек шум за окном, я пошла посмотреть, что там такое. Забудь, что я только что написала. Кажется, я была не права.
Дорогая Бет, пишу полулежа в постели. Дом уже просыпается: в кухне ходят, гремят посудой. Сквозь неплотно задернутые занавески в комнату пробивается яркий свет.
Вчера вечером я писала тебе (вложу то письмо в конверт с этим). Было поздно, все уже пошли спать. Сначала мне было слышно, как Вера и Рут разговаривают у себя в комнате, но они быстро затихли. Чуть позже угомонился и Гордон, который что-то мастерил в гостиной для своего школьного проекта. Я писала за столиком у окна и вдруг краем глаза заметила крошечный оранжевый огонек в темноте на лужайке за домом. Приглядевшись получше, я поняла, что это кончик горящей сигареты в чьей-то невидимой руке. Ночь была пасмурной, темной, но вот из сумрака выступил человек, держащий сигарету: это был он, великан. Набросив халат, я на цыпочках спустилась вниз и вышла на лужайку. Он ждал меня у крыльца – темная бесформенная фигура во мраке.
– Что-то случилось? – встревоженно спросила я. – У вас все хорошо?
– Все хорошо, – сказал он и поморщился, словно от боли. – Просто пришел пригласить вас на ужин.
Я посмотрела на луну, показавшуюся в разрыве между плотными облаками.
– Уже почти десять.
– Да.
– Я уже ужинала.
Он просто молча стоял и ждал.
– Кажется, вы говорили, что вам не хочется никого видеть.
Он пожал плечами.
– Когда-то я говорил, что не буду курить. – Его вдруг затрясло, он резко втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы и осел на траву. – Сказать по правде, мне просто хотелось отвлечься от боли и мрачных мыслей.
Я опять посмотрела на небо, где тучи вновь затянули луну.
Сон сняло как рукой.
– Хорошо. Я только закончу письмо, это буквально одна минутка. Что мне с собой захватить?
Он приготовил бутылку вина, но в лесном домике не нашлось ни одного бокала. Перед выходом я совершила налет на кухню, взяла булочки, холодную курицу и половину головки сыра, но не подумала о бокалах.
– Придется пить прямо из горлышка, – сказал он.
И мы пили из горлышка, передавая друг другу бутылку.
Я вдруг поняла, что ужасно проголодалась. За едой мы разговаривали. Он расспрашивал меня о родителях, о фабрике, о моей работе. О себе он рассказывал немного. Родился и вырос в Найтсбридже, его родители – тут он отвел взгляд в сторону – знаменитые ученые-натуралисты, работают в Британском музее, сейчас уехали в длительную экспедицию. Я не верю его рассказам, но мне все равно, правду он говорит или нет. Он явно испытывал сильные боли, и это не то чтобы мешало нашей беседе, но отвлекало обоих. Когда он не ел или пил, он сидел, обхватив себя руками, словно пытался не дать себе развалиться.
– Где вы воевали? – спросила я.
– Деликатный вопрос, вам не кажется? – сказал он. – Если учесть, что я оставил там левое ухо.
Я смутилась и поспешила сменить тему.
– Как вас зовут?
Он улыбнулся.
– Джеймс.
Он поднялся, чтобы разжечь камин, но его распухшие, покрытые шрамами пальцы не смогли удержать спичку. Он чертыхнулся и ударил кулаком по каминной полке. Я неуверенно наблюдала за ним, не зная, что делать. Потом он обернулся ко мне:
– Не хочешь помочь человеку?
Пока я разжигала огонь в камине, он ходил из угла в угол и раздраженно насвистывал гимн. Даже в этом свисте слышался неприкрытый сарказм.
Его губы так сильно повреждены, что когда он что-то пьет, часть жидкости вытекает из уголка его рта. Наверное, он стеснялся своего уродства, и поэтому злился и громко, сердито вздыхал.
Я спросила:
– Я могу чем-то помочь?
– Просто притворись, что ничего не замечаешь, – резко ответил он.
– Ты уж определись. Или ты принимаешь помощь, или я притворяюсь, что ничего не замечаю.
Он опять улыбнулся, и на сей раз улыбка преобразила его лицо. На миг я почти разглядела, каким оно было раньше. До того, как его искалечил огонь. Напряжение, накопившееся между нами, как-то вдруг разрядилось, и нам стало легче.
Мы оба слегка опьянели. Я больше не спрашивала его о войне, а он не спрашивал о моей странной истерике, приключившейся в первый и последний раз, когда мы были в домике вместе. Я рассказала ему, что мама пытается поскорее выдать меня замуж. Он рассказал мне о поисках окаменелостей, и я чуть не уснула от скуки.
Мы говорили и о тебе. Разговор начал он.
– Что ж, Олсток… – сказал он, когда мы все доели.
– Ленор, – поправила я.
– Олсток. – Он прислонился к стене и пристально посмотрел на меня. – У меня есть один личный вопрос, раз уж мы задаем подобные вопросы. Кто твой воображаемый друг? Стол на двоих. Цветы для кого-то, кто никогда не приходит. У тебя кто-то умер?
В пляшущих отблесках пламени я смотрела в свою тарелку, снова смутившись, но уже не так сильно, как прежде.
Я все же решила ответить правду:
– У меня есть подруга в Америке. Я представляю, что она здесь, со мной.
Наверное, потому, что он явно ждал продолжения, и еще потому, что никто никогда не расспрашивал меня о тебе, я рассказала ему, как мы выросли вместе, а потом, когда стало понятно, что будет война, твои родители увезли тебя в Америку от греха подальше. Как я собираюсь уехать в Америку вслед за тобой и поселиться где-нибудь по соседству, чтобы мы всегда были рядом.
Он улыбнулся и спросил:
– И давно вы не виделись?
– Она уехала как раз перед тем, как потопили «Лузитанию».
– То есть с тех пор, как вы были детьми.
Я кивнула.
– Стало быть, она и вправду
Я ответила лишь раздраженным взглядом.
– Что ж, Олсток…
– Ленор.
– Я уверен, что ты с тех пор изменилась. После всего, что случилось, и просто… ты стала старше, – медленно проговорил он. – И она тоже. Сейчас вы обе уже не такие, какими были тогда. Вполне вероятно, что, если вы встретитесь снова, вам будет уже неуютно друг с другом. И какой тогда смысл в воображаемом чае вдвоем?
– Я не изменилась, – возразила я.
Он с сомнением взглянул на меня.
– У вас дома траур. Кто умер? Твой отец?
– Брат. И не делай такое лицо, не надо.
Я отодвинулась от стола, подальше от него.
– Я сам терпеть не могу скорбные взгляды, поверь. – Он растянул пальцами уголки рта, изображая улыбку. – Так лучше? Прошу прощения, но мои губы зажили так странно, что теперь я хожу вечно хмурый.
Я невольно улыбнулась. В его отношении к самым ужасным вещам было что-то такое… Не знаю, как объяснить. Как глоток свежего воздуха. Как будто я снова могу дышать.
– Каким был твой брат? – спросил он таким легким тоном, словно осведомился: «Какие планы на вечер?» Или: «Как тебе пирожки?»
Неожиданно для себя я ответила честно:
– Мы с ним были ближе всего по возрасту. Нас называли двойняшками, хотя он был старше. Он всегда за меня заступался. И часто дразнил. Но когда дело касалось чего-то важного, он всегда был на моей стороне.