Джоан Роулинг – Гарри Поттер и орден фениксаа (страница 147)
– И что же привело тебя сюда в столь ранний час? – спросил после паузы Финей. – Насколько мне известно, доступ в этот кабинет закрыт для всех, кроме законного владельца. Или тебя прислал Думбльдор? О, только не говори… – Он еще раз судорожно зевнул. – Неужели опять надо что-то передавать моему бесполезному праправнуку?
Гарри не мог заставить себя говорить. Финей Нигеллий не знает, что Сириус погиб, но сказать об этом вслух нельзя: тогда его смерть станет окончательной, абсолютной, бесповоротной.
Стали просыпаться и другие портреты. Страшась расспросов, Гарри отошел к двери и взялся за ручку.
Та не поворачивалась. Кабинет заперт.
– Надеюсь, это означает, – произнес тучный красноносый колдун, чей портрет висел на стене позади письменного стола, – что Думбльдор скоро вернется?
Гарри оглянулся. Колдун вопросительно на него смотрел. Гарри кивнул. И опять, за спиной, потянул дверную ручку, но она не шелохнулась.
– Как хорошо, – сказал колдун. – А то без него очень скучно. Ужасно скучно.
Он поудобнее уселся в своем кресле, похожем на трон, и доброжелательно улыбнулся Гарри.
– Думбльдор о тебе очень высокого мнения. Впрочем, думаю, ты и сам знаешь, – уютно проговорил он. – О да. Ты у него на хорошем счету.
Вина стискивала грудь, стремительно разрасталась гигантским паразитом, извивалась и корчилась. Это невыносимо, невыносимо оставаться самим собой… собственное тело, собственный разум казались западней, никогда прежде он так отчаянно не хотел быть кем-то другим, кем угодно…
В камине вспыхнуло зеленое пламя. Гарри отскочил от двери и испуганно уставился на высокую мужскую фигуру в очаге, которая быстро вращалась вокруг своей оси. Постепенно вращение прекратилось, и из камина выскочил Думбльдор. Колдуны и ведьмы на портретах, вздрогнув, проснулись; многие приветственно закричали.
– Благодарю вас, – мягко произнес Думбльдор и, не глядя на Гарри, прошел к двери. Там он вытащил из внутреннего кармана крохотного, уродливого, голого Янгуса и аккуратно положил на засыпанный мягким пеплом поднос под золотым шестом, где обычно сидел взрослый феникс.
– Что ж, Гарри, – проговорил Думбльдор, наконец поворачиваясь к нему, – полагаю, тебе будет приятно узнать, что никто из твоих друзей серьезно не пострадал.
Гарри попытался ответить: «Хорошо», но не сумел выдавить ни звука. В словах Думбльдора ему послышался упрек за те несчастья, которые все-таки произошли, и, хотя Думбльдор впервые за долгое время смотрел ему в лицо и во взгляде не было упрека, была только доброта, Гарри не мог себя заставить встретиться с ним глазами.
– Ими занимается мадам Помфри, – продолжил Думбльдор. – Нимфадоре Бомс, вероятно, придется полежать в святом Лоскуте, но она поправится.
Гарри удовольствовался тем, что кивнул ковру; рисунок на ковре светлел по мере того, как бледнело за окном небо. Гарри чувствовал, что портреты внимают каждому слову Думбльдора, сгорая от желания понять, откуда вернулись Гарри и Думбльдор и почему кто-то пострадал.
– Я знаю, каково тебе, Гарри, – очень тихо сказал Думбльдор.
– Нет, не знаете! – неожиданно громко выпалил тот. Им овладело бешенство: да что Думбльдор понимает в его чувствах?!
– Видите, Думбльдор? – лукаво вмешался Финей Нигеллий. – Никогда не пытайтесь сочувствовать школьникам. Они это ненавидят. Они любят быть трагически непонятыми, предаваться жалости к себе, купаться в собственных…
– Довольно, Финей, – прервал Думбльдор.
Гарри повернулся к директору спиной и решительно уставился в окно. Вдалеке виднелся квидишный стадион. Как-то раз там появился Сириус, лохматый черный пес, – пришел посмотреть, как играет Гарри… наверно, хотел сравнить с Джеймсом… Гарри так и не спросил…
– В твоих чувствах нет ничего постыдного, Гарри, – раздался за спиной голос Думбльдора. – Напротив… способность переживать эту боль – одно из лучших твоих качеств.
В жуткой пустоте внутри Гарри полыхал костер свирепой ярости; жаркие языки лизали внутренности; хотелось ударить Думбльдора, избить его за это спокойствие, за пустые слова.
– Одно из лучших моих качеств? – Голос у Гарри дрожал. Он не отрываясь смотрел на стадион, но уже его не видел. – Вы не понимаете… вы не знаете…
– Чего я не знаю? – спокойно спросил Думбльдор.
Это было слишком. Дрожа от гнева, Гарри повернулся к нему:
– Я не хочу говорить о своих чувствах, ясно?
– Гарри, твое страдание лишь доказывает, что ты – человек! Быть человеком означает, в частности, испытывать эту боль…
– ТОГДА – Я – НЕ – ЖЕЛАЮ – БЫТЬ – ЧЕЛОВЕКОМ! – взревел Гарри, схватил со столика серебряный прибор и швырнул через всю комнату. Тот ударился о стену и разлетелся на куски.
Портреты закричали от возмущения и испуга, а Армандо Диппет воскликнул: «Ну честное слово!»
– МНЕ ВСЕ РАВНО! – заорал им всем Гарри, бросая луноскоп в камин. – С МЕНЯ ХВАТИТ! БОЛЬШЕ НЕ ИГРАЮ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЕ КОНЧИЛОСЬ, И МНЕ ПЛЕВАТЬ…
Расшвыряв приборы, он схватил столик, на котором они стояли. Отбросил и его. Столик упал, разбился, и в разные стороны покатились ножки.
– Тебе
– Я… НЕТ! – завопил Гарри так громко, что чуть не разорвалось горло. Ему захотелось броситься на Думбльдора, швырнуть куда-нибудь и его тоже; трясти его, бить, раскрошить всмятку невозмутимое старческое лицо, внушить ему хоть сотую долю собственного ужаса.
– О нет, тебе не все равно, – еще спокойнее повторил Думбльдор. – Теперь у тебя нет не только мамы и папы, но и человека, который заменил тебе родителей. Конечно, тебе не все равно.
– ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО Я ЧУВСТВУЮ! – проревел Гарри. – СТОИТЕ ТУТ… ВЫ…
Но орать уже не помогает, крушить все вокруг – этого мало; надо бежать, бежать без оглядки, туда, где на него не будут смотреть эти ясные голубые глаза, где не будет этого ненавистного лица… Гарри бросился к двери, схватился за ручку, с силой крутанул…
Дверь не открылась.
Гарри повернулся к Думбльдору.
– Выпустите меня, – рявкнул он. Его трясло с головы до ног.
– Нет, – просто ответил Думбльдор.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
– Выпустите, – повторил Гарри.
– Нет, – снова отказался Думбльдор.
– Если не выпустите… если будете держать меня тут… если не выпустите…
– Прошу, можешь сколько угодно разорять мой кабинет, – безмятежно произнес Думбльдор. – Осмелюсь заметить, вещей у меня больше чем достаточно.
Он обошел вокруг письменного стола и сел, пристально глядя на Гарри.
– Выпустите меня, – еще раз потребовал Гарри, бесцветно и почти так же спокойно, как Думбльдор.
– Не выпущу, пока не скажу того, что должен, – отозвался Думбльдор.
– Вы что… думаете, мне… думаете, меня хоть как-то… МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ТО, ЧТО ВЫ ДОЛЖНЫ! – загрохотал Гарри. – Я вообще не желаю вас слушать!
– Однако придется, – твердо заявил Думбльдор. – Потому что тебе следовало бы злиться на меня гораздо больше. Если ты станешь избивать меня, к чему, я знаю, ты уже близок, я хочу совершенно это заслужить.
– О чем вы?..
– В том, что Сириус погиб, целиком виноват я, – отчетливо произнес Думбльдор. – Или, скажем так: почти целиком – я не настолько нахален, чтобы брать на себя всю ответственность. Сириус был храбрым, умным, энергичным человеком. Такие люди не умеют прятаться, когда другим грозит опасность. В то же время, будь я откровенен с тобой, как следовало, ты бы не поверил в реальность видения. Ты был бы готов к тому, что Вольдеморт попытается заманить тебя в департамент тайн, и не поддался бы на его уловку. И Сириусу не пришлось бы бросаться тебе на помощь. Вина лежит только на мне.
Гарри держался за дверную ручку, но сам этого не осознавал. Тяжело дыша, он смотрел на Думбльдора и слушал, но не понимал, что такое тот говорит.
– Сядь, – сказал Думбльдор. Это был не приказ, а просьба.
Гарри подумал, затем медленно пересек комнату, усеянную серебряными шестеренками и деревянными щепками, и сел у стола перед Думбльдором.
– Следует ли мне понимать вас так, – медленно произнес Финей Нигеллий слева от Гарри, – что мой праправнук, последний из Блэков, мертв?
– Да, Финей, – кивнул Думбльдор.
– Не верю своим ушам, – бесцеремонно объявил Финей.
Гарри обернулся и успел увидеть, как Финей решительно уходит прочь. Наверное, отправился с визитом к другому своему портрету в доме на площади Мракэнтлен. Будет ходить по дому с картины на картину, звать Сириуса…
– Гарри, я просто обязан все тебе рассказать, – произнес Думбльдор. – Объяснить ошибки старого человека. Ибо теперь я вижу: в том, что касается тебя, все, что я сделал и чего не сделал, отмечено клеймом моего старения. Молодые не способны постичь мысли и чувства стариков. Но старики обязаны помнить, как думают молодые… а я, похоже, стал забывать…
Солнце вставало; контур далеких гор был обведен яркой оранжевой линией, а над ней простиралось яркое бесцветное небо. Луч света упал на Думбльдора, на серебристые брови и бороду, резче обозначил морщины.
– Пятнадцать лет назад, увидев шрам у тебя на лбу, – начал Думбльдор, – я уже догадывался, что это может значить. Я подозревал, что это символ вашей с Вольдемортом связи.