Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 30)

Мы странствовали около недели, пока в конце концов не выехали к тому, что когда-то было Тихим океаном. В нем не осталось воды, одна растрескавшаяся чернота.

Еще неделю мы ехали вдоль берега и наконец встретили жизнь — кита. Джейкобс тут же придумал пристрелить его и попробовать мясо.

Убив животное выстрелом из энергетической винтовки, он и еще семеро срезали с него куски мяса и принесли для готовки. Они угощали всех, но на вид оно было зеленоватое и почти без крови, так что мы предупреждали — не рисковать. Но Джейкобс и остальные все равно его съели. Как сказал Джейкобс: «Хоть чем-то займемся».

Немного погодя Джейкобс блевал кровью, изо рта вываливались кишки; вскоре то же случилось с остальными, попробовавшими мясо. Они умирали, ползая, как выпотрошенные псы. Мы ничем не могли помочь. Даже похоронить не могли — почва оказалась слишком твердой. Мы их сложили, как поленницу, на берегу и разбили лагерь подальше, пытаясь вспомнить, как правильно чувствовать сожаление.

Той ночью, пока мы пытались как-то заснуть, пришли розы.

Тут я должен признаться, мистер Дневник, что толком не знаю, как выжили розы, но пара идей у меня есть. И раз уж ты согласился выслушать мой рассказ — даже если не соглашался, деваться тебе некуда, — я совмещу логику и фантазию в надежде обрести истину.

Эти розы жили на дне океана, под землей, и выходили по ночам. До сего момента они выживали, паразитируя на рептилиях и животных, а теперь прибыла новая еда из Подмирья. Люди. По сути, их творцы. Если так рассуждать, можно сказать, что мы боги, которые их зачали, и то, что они причастились нашей плоти и крови — новая версия хлеба и вина.

Я могу представить, как пульсирующие мозги пробираются сквозь океанское дно на толстых стеблях, расправляют пушистые усики и пробуют на вкус воздух под светом луны — через эти странные облака, похожие на гнойные нарывы, — и я могу представить, как они выкорчевываются и волочат свои лозы по земле туда, где лежат трупы.

Толстые лозы отрастили лозы поменьше, с шипами; те поползли на берег и коснулись тел. Потом, хлестнув, как кнутом, шипы впились в плоть, а лозы, будто змеи, проскользнули сквозь раны внутрь. Выпустив растворяющую секрецию, они сделали внутренности консистенции жидкой овсянки и выхлебали; стебли начали расти с невероятной скоростью, двигаться и сплетаться в телах, заменяя нервы и повторяя симметрию поглощенных мускулов, и наконец ворвались через горло в черепа, съели языки и глазные яблоки, всосали серые мозги, как жидкую кашицу. Со взрывом черепной шрапнели расцвели розы: твердые, как зубы, лепестки раскрылись в красивые красные и желтые цветы, и вокруг них свисали ошметки голов, словно корки раздавленных арбузов.

В центре цветов пульсировал свежий черный мозг; пушистые усики пробовали воздух в поисках новой пищи и питательной среды. Мозги испустили волны энергии по бесчисленным километрам стеблей, вмещенных в тела, а те, заменяя нервы, мускулы и внутренние органы, подняли тела. Затем они обратили цветочные головы к палаткам, где спали мы, и цветущие трупы (еще одна маленькая шутка ученого, мистер Дневник) двинулись, желая добавить нас к своему живому букету.

Впервые я увидел розоголового, когда вышел поссать.

Я выбрался из палатки и спустился к береговой линии, чтобы облегчиться, когда что-то заметил краем глаза. Из-за цветка я сперва подумал, что это Сьюзен Майерс. Она носила большое плотное афро, похожее на львиную гриву, и темный силуэт напоминал ее. Но когда я застегнул ширинку и обернулся, это было не афро, а цветок на шее Джейкобса. Я узнал его по одежде и остаткам лица, свисавшим с одного лепестка, как поношенная шляпа на крючке.

В центре кроваво-красного цветка пульсировал какой-то бурдюк, а вокруг извивались маленькие червеобразные отростки. Прямо под мозгом был тоненький хоботок. Он потянулся ко мне, как вставший член. На его кончике, в дырочке, похожей на дуло, виднелись огромные шипы.

Из хоботка донеслось что-то, похожее на стон, и я отшатнулся. Тело Джейкобса слегка передернулось, будто от внезапного озноба; сквозь одежду и плоть, от шеи до ног прорвалась масса колючих и шевелящихся стеблей длиной полтора метра.

Почти незаметным движением они махнули поперек, располосовали мою одежду, порезали кожу, выбили почву из-под ног — меня словно ударили плеткой-девятихвосткой.

Ошарашенный, я перекатился на четвереньки и пополз прочь. Лозы хлестали по спине и заду, оставляя глубокие порезы.

Всякий раз, как я пытался встать, меня опрокидывали. Шипы не только резали, но и обжигали, будто раскаленные кинжалы. Наконец я увернулся от сети стеблей, прорвался через последний удар и рванул вперед.

Ничего не соображая, я бежал обратно к палатке. Тело болело, словно я полежал на постели с гвоздями и бритвами. Предплечье, которым я вырвался от шипов, жутко ныло. Я взглянул на бегу — оно все было в крови. Его обвила лоза длиной в метр, как подвязочная змея. Один из шипов глубоко пропорол руку, и лоза заползла в рану.

Завопив, я выставил руку перед собой — так, будто впервые ее увидел. Кожа в месте, где заползло растение, вспухла, словно любимая вена наркомана. От боли мутило. Я схватился за конец лозы и рванул. Шипы цеплялись, как рыболовные крючки.

Я упал на колени от боли, но лозу выдернул. Она извивалась в руке, и я почувствовал, как в ладонь снова впился шип. Я швырнул лозу в темноту и бросился к палатке.

Очевидно, розы начали свои черное дело раньше, чем я встретил Джейкобса, потому что, когда я ворвался с криками в лагерь, увидел Сьюзен, Ральфа, Кейси и еще пару человек, чьи головы уже цвели, а черепа лопались словно у манекенов.

Джейн Гэллоуэй наткнулась на труп в розах, мертвое тело схватило ее за плечи, и из трупа вырвались стебли, оплетая ее паутиной, разрывая, проскальзывая внутрь. Хоботок ткнулся ей в рот и вытянулся в глотку, откинув голову. Ее крик превратился в бульканье.

Я хотел помочь, но стоило подойти, как лозы хлестнули в мою сторону, — пришлось отскочить. Я поискал, чем ударить чертову тварь, но рядом ничего не было. А когда я опять посмотрел на Джейн, лозы уже вырывались из ее глаз и языка; изо рта на грудь лавой хлестал густой поток крови, а все тело было пронизано колючими стеблями.

Тогда я убежал. Я ничем не мог помочь Джейн. Вокруг были другие, попавшиеся в руки и лозы трупам, но теперь в мыслях осталась только Мэри. Наша палатка стояла на противоположной стороне лагеря, я бежал туда со всех ног.

Когда я прибыл, она только выползала из палатки. Разбудили крики. Увидев меня, она замерла. Стоило мне подойти, как слева у палатки показались два пронизанных лозами трупа. Схватив Мэри за руку, я наполовину потянул, наполовину потащил ее прочь. Добравшись до одного из автомобилей, затолкал жену внутрь.

Закрыл двери, как раз когда перед лобовым стеклом появились Сьюзен, Джейн и остальные. Они встали перед вытянутым капотом, а усики у их мешков-мозгов трепетали, словно флаги на ветру. Руки жирно скользили по лобовому стеклу. Лозы бились, царапались и щелкали, как тонкие велосипедные цепи.

Я завел машину, вдавил газ в пол — и розоголовые разлетелись в стороны. Один из них, Джейкобс, перелетел через капот и размазался в кашу из плоти, сукровицы и лепестков.

Я никогда раньше не водил эти машины, поэтому маневрирование мне не давалось. И неважно. В конце концов, о безопасности пешеходов волноваться не приходилось.

Где-то через час я оглянулся на Мэри. Она уставилась на меня, ее глаза были дулами двустволки. В них горело: «Это тоже твоих рук дело», — и в чем-то она была права. Я ехал дальше.

К рассвету мы добрались до маяка. Не знаю, как он уцелел. Очередная причуда нового мира. Даже стекла в окнах не побились. Он напоминал огромный каменный средний палец, выставленный нам.

Бензобак машины почти опустел, и я решил, что это место не хуже других. Хоть какое-то убежище, место, где можно укрепиться. Ехать дальше, пока не сожжем весь бензин, смысла не было. Заправок точно не будет, как может не подвернуться и новых укрытий.

Мы с Мэри (как всегда молча) разгрузили припасы и отнесли в маяк. У нас было достаточно еды, воды, химикатов для туалета, всякой всячины и шмоток, чтобы продержаться с год. Было и оружие: кольт 45-го калибра, два дробовика 12-го и пистолет 38-го. И столько патронов, что хватило бы на маленькую войну.

Разгрузившись, я нашел в подвале старую мебель и с помощью инструментов из машины забаррикадировал нижнюю дверь и дверь наверху лестницы. Закончив, вспомнил фразу из одного рассказа, которая меня всегда пугала. Что-то вроде: «Теперь мы заперты на всю ночь»[8].

Дни. Ночи. Одинаковые. Заперты друг с другом, нашими воспоминаниями и красивой татуировкой.

Через пару дней я засек розы. Они нас будто унюхали. Может, так и есть. На большом расстоянии, через бинокль, они напоминали бабушек в ярких панамах.

Целый день они добирались до маяка и сразу его окружили. Стоило мне выйти на балкон, как они подняли головы и застонали.

Итак, мистер Дневник, мы переходим к настоящему моменту.

Я думал, что уже исписался, мистер Дневник. Рассказал единственную часть истории моей жизни, какую доведется рассказать, но вот я вернулся. Хорошего разрушителя мира так просто не угомонишь.