Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 28)
Поезда на разных путях шли в противоположных направлениях. В ночи они быстро проносились мимо друг друга, никуда по-настоящему не направляясь. И это все о них двоих. Вот кем они на самом деле были.
Закрыв глаза, он мгновенно уснул, и ему приснилась прелестная блондинка в бело-голубом ситцевом платье, перехваченном черным японским поясом из плотной ткани. Она снилась ему без ситцевого платья, лежащая здесь, рядом, белокожая, нежная и страстная, ни капли не похожая на его жену.
Но сон закончился, и Джеймс понял, что лежит без дела с саднящим в груди сердцем. Он встал, оделся и вышел в вагон. Там было пусто и темно. Он сидел и курил сигарету. Открыл окно, внял запаху ветра. Это была превосходная ночь. Ночь влюбленных.
Потом он почувствовал, что поезд замедляет ход.
Неужто Вишневый Надел?
Нет, для него слишком рано. Что же это за остановка?
В следующем вагоне внезапно зажглась лампа, выхватив из мрака острое лицо носильщика-индейца. За ним, прижимая к ногам сумки, стояли три человека: почтенная дама, мальчик, который любил поезда, и красивая блондинка.
Поезд продолжал замедлять ход.
Уже выходят. Именно здесь, все трое.
Хикок достал свое маленькое, скомканное расписание поездов и прижал его к колену. Запалил зажигалку, которую отказался взять Коди, и осторожно поднес к бумаге, стараясь не запалить и ее. Два пятнадцать. Джеймс достал часы, поднес их к огню — время совпадало. Это была запланированная остановка — маленький городок-форт за Вишневым Наделом. В своих дневных раздумьях о девушке он оказался неожиданно прав: именно у форта она сходила с поезда.
Хикок сунул расписание в карман вместе с погашенной зажигалкой. Даже с того места, где он сидел, была видна блондинка. Как всегда, она улыбалась. Носильщику понравилась ее улыбка, и он ответил ей тем же.
Поезд начал останавливаться.
На мгновение Хикоку показалось, что он тоже выходит здесь и что блондинка — его возлюбленная. Может, пока еще нет, но потом — непременно станет. Они встретятся на вокзале, поболтают, и она окажется одной из тех женщин нового времени, что не возражают, когда мужчина угощает их выпивкой на людях. Но она не будет похожа на его жену. Она будет пить для вкуса, а не для эффекта.
И они сразу полюбят друг друга, порой будут гулять при луне вдоль этих путей, стоять под вишневыми деревьями и смотреть, как мимо несутся поезда. А потом — лягут прямо под вишнями и займутся любовью, тени послужат им пологом, а звезды — светом. И когда все закончится, они, счастливые и немного утомленные, пойдут рука об руку обратно в город или в форт…
Видение развеялось, когда блондинка спустилась по ступенькам и вышла из поезда. Хикок смотрел, как носильщик передает ей сумки. Он хотел бы все еще видеть молодую девушку, но для этого пришлось бы высунуть голову из окна, а он был уже достаточно стар, чтобы понимать — выглядеть будет без меры глупо.
Внезапно он понял, что плачет. Разочарованный и одинокий. Интересно, за своими лучезарными улыбками знает ли та юная светловолосая девушка что-нибудь о том, каково это — быть по-настоящему одиноким?
Он встал и пошел к свету как раз в тот момент, когда носильщик потянулся, чтобы выключить его. — Прошу прощения, — сказал ему Хикок, — я тоже хотел бы сойти здесь.
Носильщик моргнул.
— Не рановато ли, сэр? У вас, насколько помню, выход в три.
— У меня билет до Вишневого Надела, но я передумал. Хочу сойти здесь.
— Как пожелаете, сэр. — Индеец зажег лампу. — Но поторопитесь, поезд скоро отправляется. Смотрите под ноги. У вас есть багаж?
— Нет, только я сам.
Хикок быстро спустился по ступенькам и исчез в ночи. Те трое, за которыми он следил, исчезли. Он напряг зрение и увидел между вишневыми деревьями тропинку, по которой они шли к огням железнодорожной станции.
Он снова повернулся к поезду. Носильщик погасил свет, его больше не было видно. Поезд затянул свою песнь. Рябь бело-голубого пламени пробежала по стальному тросу над крышей вагона. Затем состав издал звук, похожий на свист кипящего чайника, и начал двигаться.
На мгновение Джеймс подумал о жене, оставшейся в вагоне. Подумал о том, как она просыпается в Вишневом Наделе и не находит его. Он не знал, что она предпримет. Не знал, что предпринял бы сам.
Возможно, блондинка не захочет иметь с ним ничего общего. А может, она вообще замужем. Или у нее есть возлюбленный.
Неважно. Именно ее честолюбие подняло его из старого погребального костра, и, подобно фениксу, только что покинувшему пламень, он намеревался расправить крылья и воспарить.
Поезд набирал скорость, мимо Джеймса пролетали тени. Он повернулся к нему спиной и посмотрел на простершуюся впереди тропу под сенью вишен. Трое путников уже достигли здания железнодорожной станции и вошли внутрь.
Поправив воротник и застегнув пиджак, Джеймс пошел следом — к станции и хорошенькой блондинке с лицом, полным надежд.
Тугие стежки на спине мертвеца
Из дневника Пола Мардера
(Бум!)
Маленькая шутка в стиле ученого, отличный способ начать. Насчет цели дневника я пока не уверен. Возможно — упорядочить мысли и не сойти с ума.
Нет. Наверное, чтобы потом читать и представлять, что со мной разговаривают. А может, ни по одной из этих причин. Неважно. Я просто хочу писать, и хватит об этом.
Что новенького?
Ну, мистер Дневник, после стольких лет я опять занялся боевыми искусствами — или, по крайней мере, стойками и гимнастикой тхеквондо. Здесь, на маяке, спарринговаться не с кем, так что сойдут и стойки.
Конечно, есть Мэри, но она предпочитает устный спарринг. А в последнее время и того нет. Давно я не слышал, чтобы она называла меня «сукиным сыном». Или хоть как-то. Ее ненависть ко мне стала стопроцентной чистоты, выражать ее словами больше необязательно. Будто морщинки в уголках ее глаз и рта, жар эмоций от ее тела, как губная лихорадка, ищущая себе место, — и есть ее голос. Она (лихорадка) живет только ради момента, когда может врасти в меня с помощью игл, чернил и нитей. Жена живет только ради рисунка на моей спине.
Впрочем, как и я. Мэри каждый вечер дополняет рисунок, а я наслаждаюсь болью. На татуировке — огромный ядерный гриб взрыва, в котором проступает призрачное лицо нашей дочери, Рэй. Ее губы поджаты, глаза закрыты, глубокие стежки изображают ресницы. Если двинуться быстро и резко, они надрывают кожу, и Рэй плачет кровавыми слезами.
Вот одна из причин моих тренировок. Они помогают рвать швы, чтобы моя дочь плакала. Теперь я могу дать ей только слезы.
Каждый вечер я оголяю спину перед Мэри и ее иглами. Она их глубоко вонзает, и я стону от боли, а она — от удовольствия и ненависти. Она добавляет больше цвета, с жестокой точностью резче вычерчивает лицо Рэй. Через десять минут устает и бросает работу. Откладывает инструменты, а я подхожу к ростовому зеркалу на стене. Лампа на полке мигает, как свеча в хеллоуинской тыкве на ветру, но, чтобы рассмотреть через плечо татуировку, света хватает. И она прекрасна. Лучше с каждым вечером, когда лицо Рэй проступает все четче.
Рэй…
Рэй. Боже мой, ты простишь меня, любимая?
Но мне мало боли от игл, даже такой чудесной и очищающей. Я скольжу по балкону маяка, бью по воздуху руками и ногами, чувствуя, как у меня по спине бегут красные слезы Рэй, собираясь у пояса на и так заляпанных холщовых штанах.
Выдохшийся, не способный нанести ни одного удара, я подхожу к перилам и кричу вниз, в темноту: «Что, голодные?»
В ответ вздымается радостный хор стонов.
Позднее я, положив руки под голову, валяюсь на матрасе, смотрю в потолок и думаю, чего бы стоящего написать тебе, мистер Дневник. Но тут редко что происходит. Ничего не кажется действительно стоящим.
Когда это надоедает, я перекатываюсь на бок и смотрю на огромный фонарь, который когда-то светил кораблям, а теперь погас навсегда. Потом поворачиваюсь на другой бок и смотрю, как на койке спит жена, повернувшись ко мне голой задницей. Пытаюсь вспомнить, как мы занимались любовью, но не могу. Помню только, что мне этого не хватает. Какое-то время пялюсь на задницу, словно опасаясь, что ее злая пасть раскроется и покажет зубы. Потом опять перекатываюсь на спину, пялюсь в потолок и продолжаю в таком духе до самого утра.
По утрам я приветствую цветы, ярко-красные и желтые бутоны, растущие из голов давно мертвых тел, которые не гниют. Цветы широко раскрывают свои черные мозги и пушистые усики, поднимают бутоны и стонут. Мне это дико нравится — на безумный миг я чувствую себя рок-звездой перед восторженными фанатами.
Устав от этой игры, я беру бинокль, мистер Дневник, и изучаю восточные равнины, будто жду, что там материализуется город. Но пока самое интересное, что я там видел, — стадо гигантских ящериц, с грохотом топочущих на север. На миг я даже думал позвать Мэри поглядеть, но не позвал. Звук моего голоса и вид моего лица ее расстраивают. Она любит только татуировку, больше ее ничего не интересует.
Закончив оглядывать равнины, я иду на другую сторону. К западу, где раньше был океан, теперь не видно ничего, кроме миль и миль потрескавшегося и почерневшего дна моря. Огромный водоем это пространство напоминает, только когда случаются песчаные бури, приходящие с запада, как темные приливные волны, и посреди дня заливают черным окна маяка. Да еще твари. В основном, мутировавшие киты. Чудовищно огромные, неповоротливые штуковины. В изобилии, хотя раньше были под угрозой вымирания. (Может, теперь китам стоит организовать Гринпис для людей. Как считаешь, мистер Дневник? Можешь не отвечать. Просто очередная шутка ученого.)