Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 27)
Проснулся он от того, что жена водила пальцем по его щеке. Он взглянул в ее глаза, отметил улыбку — и на мгновение решил, что ему приснились плохие времена, все было хорошо и так, как должно быть; вообразил, что время не придало веса их браку и еще не прошли те послесвадебные времена, когда они были увлечены друг другом. Но грохот поезда убедил его, что это не так. Годы пронеслись до одури быстро. Их свадьба стала достоянием дремучего прошлого.
Марта Джейн улыбнулась ему, на мгновение в этой улыбке отразились все ее потерянные надежды и мечты. Он улыбнулся ей в ответ. В этот момент он очень хотел, чтобы у них были дети. Но ими они не обзавелись: кто-то из них явно был бесплоден.
Она наклонилась, чтобы поцеловать его, и это был теплый поцелуй, по всему телу разославший мурашки. В этот момент он хотел одного — чтобы их брак был счастливым. Даже забыл молодую светловолосую девицу, которую увидел, пока разговаривал с Коди.
Они не занялись любовью, пусть он на то и надеялся. Но она несколько раз крепко поцеловала его и сказала, что после ванны и ужина у них что-то будет. Все, будто в старые добрые времена, когда у них это бывало часто.
После того как носильщик из племени чероки наполнил их ванну водой, она вымылась, а он вымылся той водой, что осталась после нее; оба насухо вытерлись полотенцем и оделись. Он поцеловал ее, и она поцеловала его в ответ, их тела прижались друг к другу в знакомом ритуале, но ритуал не был завершен. — После ужина, — напомнила она. — Как в старые добрые времена.
— Как в старые добрые времена, — эхом откликнулся он.
Рука об руку они прошли в вагон-ресторан, нарядные и улыбающиеся. Они заплатили по доллару, их отвели к столику и предложили выпить для аппетита. Он отказался от предложения, зря понадеявшись, что супруга поймет намек. Если бы! Она осушила один бокал, за ним — другой.
Когда она выпила третью рюмку и ужин был подан, вошла блондинка с солнечной улыбкой и села не дальше чем через три столика от них. Она сидела с пожилой женщиной и маленьким мальчиком, который любил поезда. Джеймс обнаружил, что не может оторвать глаз от юной красавицы.
— Ты о чем-то думаешь? — спросила его Марта Джейн.
— Особо ни о чем, — ответил он ей с улыбкой и увидел, что ее глаза блестят от подкатывающего опьянения.
Ели они в полном молчании. Еще два бокала виски опустели за это время.
Когда они вернулись в каюту, она буквально обвила его, и у него мигом упало сердце. Он помнил эти знаки.
Он надеялся, что жена не так сильно напилась, как ему казалось. Она поцеловала его, прильнула к нему, и искра желания мигом в нем разгорелась, занялась полноправным пламенем.
Она подошла к кровати и разделась. Он разоблачился у скамейки и положил туда свою одежду, выключил лампу, забрался к ней в постель и…
Она спала. Изо рта несло спиртом. Что ж, значит — не сегодня.
Некоторое время он лежал и ни о чем не думал. Затем встал, оделся и пошел найти себе развлечение. Может, перекинуться с кем-нибудь в покер.
Ни одного игрока не видать, ничей взгляд не обратился к нему с дружеским призывом. Он занял столик в самом темном углу, где никто не сидел рядом с ним. Свернул себе папиросу, прикурил от «люцифера» — и тут давешний Билл Коди нарисовался аккурат на стуле напротив. Со своей давешней трубкой.
— А вы-то думали, я где-то разжился огоньком на вечер? — весело спросил он, и Хикок, думавший в точности так, протянул Коди свою еще зажженную зажигалку. Коди подался вперед и выпустил дым набитой трубкой. Убедившись, что табак занялся, он откинулся на спинку стула и сказал:
— Я думал, вы рано легли. Видел, как выходили из вагона-ресторана.
— Ну дела. А я вас там и не приметил.
— Вы не смотрели в мою сторону, но я был неподалеку.
Хикок понял, к чему клонит Коди, но не подал виду, затянувшись папиросой.
— Она очень красивая, — сказал Коди.
— Наверное, я выставил себя дураком, глядя на нее. Она вдвое моложе меня.
— Я про вашу жену. Но да, та девушка — красива на диво. Что-то в ней есть, да?
Хикок хмыкнул в знак согласия. Он чувствовал себя школьником, которого застукали за тем, что он заглядывает учительнице под платье.
— Знаете, я свою жену не очень люблю. А вы?
— Я хочу ее полюбить, — неожиданно для себя разоткровенничался Хикок. — А она — что? Мы с ней как два поезда на разных путях — проходим так близко, что из окна в окно рукой подать. Но руки-то не подаем в итоге.
— Бог ты мой, дружище, да вы — поэт!
— Случайно вышло, извините.
— За что извиняетесь? В моей жизни так мало подобной романтики.
— У посла быт поколоритнее будет, чем житье клерка.
— Посол — не более чем клерк, который всегда в разъездах. Может, оно не так и плохо, но я все время думаю, ту ли выбрал стезю.
— Что ж, Коди, вот с этим — солидарен как никогда.
Хикок докурил сигарету и посмотрел в темноту. Мимо проносились фантомы вишневых деревьев, похожие на многоруких великанов, машущих на прощание — незнамо кому.
— Кажется, я ничего не сделал в своей жизни, — сказал Хикок через некоторое время; он не смотрел на Коди, говоря это, всё дивился на деревья в ночи. — Сегодня, когда вы сказали мне о Кастере и Ёсии, я ни капли не опечалился. Удивился слегка, но не скорбел о них. Теперь знаю почему: я им завидую. Не смерти, конечно, но славе. Через сто лет, а может и больше, их будут помнить, а обо мне уже через месяц после кончины никто слова доброго не скажет. Да какой там месяц…
Коди протянул руку и открыл окно, впуская приятный прохладный ветер. Он постучал трубкой по борту вагона снаружи. Искры прянули в ночь светлячками. Оставив окно приоткрытым, Коди спрятал трубку в карман.
— Знаете, — произнес он, — я хотел поехать на Запад во время японских войн: когда японцы пытались вторгнуться в Колорадо ради золота, которое мы там нашли, и из-за того, что мы отобрали у них это место, когда оно было частью Новой Японии. Я был тогда молод… надо было решиться. Я хотел быть солдатом, мог бы стать великим следопытом или охотником на бизонов, если бы моя жизнь тогда сложилась иначе.
— Вам никогда не казалось, что мечты — это наша настоящая жизнь, Коди? Что если в них крепко уверовать, они обретут реальность? Возможно, наши мечты — это поезда, не везущие никуда.
— В смысле?
— Они — наше
— Вообще я о таком мало думаю, но мне нравится, как это у вас звучит.
— Вы будете смеяться, если я поделюсь с вами моей мечтой?
— Как я могу? Я ведь только что выдал вам собственную.
— Иногда я мечтаю о том, чтобы стать стрелком. С такими-то глазами, как у меня, что на яркий свет жалуются, — это просто смешно! Но что есть, то есть. Я хотел бы стать одним из длинноволосых ковбоев, как в бульварных романах… или хотя бы как тот реальный парень, Дикий Джек Макколл. Я хотел бы, чтобы некий трус, у которого не хватило духу встретиться со мной лицом к лицу, застрелил бы меня исподтишка в спину… меня устроила бы такая участь. Понимаете, меня бы помнили, совсем как солдат, что бились за Литтл-Бигхорн. Мечта так сильна, что мне нравится верить, будто где-то, в другом мире, со мной все это действительно случилось. Что я — человек, каким хотел бы быть.
— Думаю, я понимаю, о чем вы говорите, дружище. Я даже завидую Морзе с этими его поездами, телеграфами, биением токов… Открытия заставят его жить вечно. Всякий раз, когда по всей стране проносится сообщение и новый поезд пролетает вдоль линии прирученного огня… я вижу, как тысячи людей скандируют его имя. И тогда… я тоже хочу, чтобы моя мечта когда-нибудь стала явью.
Они сидели молча. Затененные ветви вишневых деревьев проносились мимо, иногда впуская в просветы тусклый свет луны и звезд.
Наконец Коди сказал:
— Ладно, я спать. Завтра у меня ранний подъем в Вишневом Наделе. — Открыв крышечку карманных часов на цепочке, он уточнил время. — Меньше четырех часов осталось. Если жена проснется и поймет, что я не в постели, созовет всю королевскую рать.
Когда Коди встал, Хикок произнес:
— Возьмите, вам нужнее, — и протянул ему зажигалку.
Коди улыбнулся.
— Когда свидимся в следующий раз, может, я и собственной разживусь в кои-то веки. — Перед тем как скрыться в проходе между вагонами, он добавил: — С вами приятно общаться.
— Взаимно, — ответил Хикок. — Счастливее я не стал, но чуть менее одиноким — определенно.
— Может, это лучшее, на что стоит рассчитывать.
Хикок вернулся к себе, уже не стараясь производить как можно меньше шума. В том не было нужды: напиваясь, Марта Джейн спала мертвым сном.
Раздевшись, он забрался в кровать. Лежал, ощущая тепло плеча и бедра жены, вдыхая алкогольный аромат ее дыхания. Он помнил время, когда они не могли забраться вместе в постель, не прикасаясь друг к другу, не выразив свою любовь. Теперь он не хотел прикасаться к ней. Не хотел, чтобы она прикасалась к нему. Он не помнил, когда она в последний раз потрудилась сказать ему, что любит его, и не помнил, когда в последний раз говорил это сам. И в этом не было ни капли самообмана.
Еще раньше, перед обедом, он припомнил старые добрые времена — и вновь почти проникся к ней обожанием. Теперь, лежа рядом, он ощущал лишь досаду. Ей все-таки все равно. Он всегда шел навстречу, извинялся перед ней первым — даже когда понимал, что извиняться не за что.