Джо Хилл – Носферату, или Страна Рождества (страница 42)

Они поехали в дом Линды, чтобы перекусить сэндвичами с индюшкой. Хупер умял банку собачьих консервов, один из новых шлепанцев и теннисную ракетку, которую Вик даже еще не вынула из полиэтиленовой обертки. Несмотря на открытые окна, дом пропах сигаретным пеплом, ментолом и кровью. Ей не терпелось отправиться в путь. Она упаковала купальники, листы бристольского картона, чернила и акварельные краски, затем собрала в дорогу собаку и мальчика, которого любила. Она боялась, что не знает и не заслуживает его. Как бы то ни было, они поехали на север, чтобы провести там лето.

Вик Макквин пытается быть матерью, часть вторая, – подумала она.

Их ожидал «Триумф».

Утром Вейн нашел «Триумф». Вик сидела на пристани с парой удочек, которые не могла распутать. Она обнаружила их в чулане коттеджа – проржавевшие реликты восьмидесятых, с моноволоконными лесками, спутанными в большой клубок. Вик думала, что видела в каретном сарае ящик с инструментами, и послала Вейна поискать его.

Она сняла туфли и носки, опустила ноги в воду и, сидя на краю причала, пыталась распутать узел. Нанюхавшись кокса – да, такое тоже было в ее жизни, – она могла часами сражаться с каким-нибудь узлом, наслаждаясь этим, как сексом. Она играла узел, как Слэш – свое гитарное соло.

Но тут, через пять минут, она перестала заниматься путаницей. Бессмысленное занятие. В ящике с инструментами должен быть нож. Хороший рыбак знает, когда нужно распутывать леску, а когда можно резать ее к чертовой матери.

Тем временем солнце, сиявшее на воде, начало светить в ее глаза. Особенно в левый. Левый глаз казался твердым и тяжелым, словно был сделан не из мягких тканей, а из свинца.

Ожидая возвращения Вейна, Вик растянулась на горячем причале. Она хотела подремать, но каждый раз, засыпая, внезапно дергалась и понимала, что слышит у себя в голове занудную песню сумасшедшей.

Впервые Вик услышала ее в денверской психиатрической лечебнице, куда попала после того, как сожгла свой дом. Песня сумасшедшей девушки имела только четыре строчки, но никто – ни Боб Дилан, ни Джон Леннон, ни Байрон, ни Китс – не слагал четыре строчки в такой содержательный и эмоционально точный стих.

Раз пою я эту песню, то никто здесь не уснет. Будете вы слушать ее ночи напролет! Вик желает велик свой и уехать прочь! Сани Санты тоже в этом могут ей помочь!

Эта песня разбудила ее в первый же вечер, проведенный в клинике. Женщина, которая пела ее, находилась в строгой изоляции. И она пела ее не для себя, а обращалась непосредственно к Вик.

Сумасшедшая выкрикивала песню по три-четыре раза за ночь – обычно тогда, когда Вик начинала засыпать. Иногда эта девушка смеялась так сильно, что не могла пропеть строчки от начала до конца.

Вик тоже отвечала ей криком. Она кричала, чтобы кто-нибудь заткнул эту мразь. Потом начинали кричать другие люди. Вся палата исходила воплями и визгом. Одни просили замолчать. Другие умоляли дать им поспать. Третьи предлагали остановиться. Вик не унималась и хрипела, пока черные люди в белых халатах не приходили и, сгибая ее вниз, не делали инъекцию ей в руку.

Днем Вик сердито всматривалась в лица других пациенток, выискивая следы вины и нервного истощения. Но все они выглядели истощенными и виноватыми. На занятиях по групповой терапии она внимательно прислушивалась к другим, надеясь, что полуночная певица выдаст себя хриплым голосом. Но все ее подруги по несчастью говорили хрипло – из-за тяжелых ночей, плохого кофе и сигарет.

В конце концов, пришел вечер, когда Вик перестала слышать песню сумасшедшей. Она подумала, что ту перевели в другое крыло – что администрация наконец проявила заботу о других пациентах. Лишь через полгода, выйдя из госпиталя, она узнала голос и поняла, кем являлась эта сумасшедшая женщина.

– Тот мотоцикл, который в сарае, тоже наш? – спросил Вейн.

Затем, прежде чем она разобралась с первым вопросом, он задал второй:

– Что ты пела?

Вплоть до этого момента Вик не замечала, что напевает песенку себе под нос. Исполняемая тихим голосом, она звучала намного лучше, чем в психушке, когда Вик выкрикивала ее под зловещий сумасшедший хохот.

Она села, потирая лицо.

– Не знаю. Ничего не пела.

Вейн с сомнением посмотрел на нее.

Он прошел по пристани семенящими осторожными шагами. Хупер бежал позади него, как послушный медведь. Вейн нес большую мятую коробку, вцепившись в нее обеими руками. Одолев треть пути, он не удержал саквояж и с треском уронил его на доски причала. Тот содрогнулся.

– Вот твой ящик с инструментами, – сказал Вейн.

– Это не он.

– Ты сказала, что он выглядит, как коричневая коробка.

– А эта желтая.

– Местами коричневая.

– Там въелась ржавчина.

– И что? Ржавчина коричневая.

Он открыл крышку ящика и нахмурился, глядля на содержимое.

– Ошибся, – сказала она. – С кем не бывает.

– Разве это для рыбалки? – спросил Вейн, вынимая любопытный инструмент.

Тот выглядел, как лезвие миниатюрного стилета – достаточно маленького, чтобы уместиться на ладони.

– У него серповидная форма.

Вик знала название этой отвертки, хотя прошли годы с тех пор, как она видела ее. Затем до нее наконец дошел вопрос, который Вейн задал, ступив на пристань.

– Дай мне взглянуть на коробку, – сказала Вик.

Повернув ее, она посмотрела на коллекцию из плоских ржавых отверток, манометра давления, насоса и старого ключа с прямоугольной головкой. На нем было оттиснуто слово ТРИУМФ.

– Где ты это нашел?

– Ящик стоял на сиденье старого мотоцикла. Мотоцикл переходит нам с домом?

– Покажи мне его, – сказала Вик.

Вик только один раз заходила в каретный сарай, когда впервые осматривала дом и владения. Она говорила матери, что приберется там и устроит художественную студию. Хотя ее карандаши и кисти до сих пор хранились в шкафу спальни, а каретный сарай оставался загроможденным, как в первый день, когда они приехали сюда.

Это было длинное узкое помещение, настолько заваленное хламом, что не представлялось возможным пройти по прямой линии к задней стене. Прежде тут располагалось несколько стойл для лошадей. Вик нравился запах сарая: аромат бензина, грязи, старого сухого сена и дерева, которое прожарилось солнцем и постарело за восемьдесят лет.

Будь Вик ровесницей юного Вейна, она жила бы на стропилах среди голубей и белок-летяг. Хотя Вейну это казалось провинциальным. Он не интересовался природой. Он делал снимки на айфоне, выводил их на экран и тыкал в него пальцем. Его любимой вещью в доме у озера являлся вай-фай.

Вейн не хотел оставаться внутри замкнутых стен. Однако ему требовалась приватность телефона. Она давала мальчику выход из мира, где мама являлась сумасшедшей алкоголичкой, а папа представлял собой трехсотфунтового механика, который бросил школу и на фанатских слетах носил костюм Железного человека.

Мотоцикл стоял в задней части каретного сарая, и, хотя на него был наброшен заляпанный краской брезент, очертания байка оставались вполне различимыми. Вик заметила убийцу дорог еще из дверей и с недоумением подумала, как могла пропустить его в прошлый раз, когда просунула сюда голову.

Но она гадала об этом лишь мгновение. Никто не знал лучше нее, как легко нечто важное терялось среди визуальной суматохи. Помещение походило на сцену, которую она могла бы нарисовать в одной из книг о Поисковом Движке. Как найти путь к мотоциклу через лабиринт хлама, не задевая сотни растяжек? На самом деле неплохое задание. Нужно сделать запись в дневнике и обдумать план дальше. Она не могла игнорировать хорошие идеи. А кто бы мог?

Вейн взял один угол брезента, а она подняла другой. В конечном счете они стянули его назад.

Байк был покрыт слоем грязи и стружек толщиной в четверть дюйма. Руль и приборы затянула паутина. Передняя фара свободно свисала из гнезда на проводах. Смахнув пыль, она увидела, что бензобак в форме слезы имел клюквенно-серебристый цвет, с большим словом «Триумф», отчеканенным на нем.

Он выглядел, как мотоцикл из фильма о старых байках, – не байкерская лента, наполненная голыми сиськами, размытым цветом и Питером Фондой, а один из старых настоящих мотоциклетных шедевров – что-то в черно-белом цвете, вовлекавшее гонки и разговоры о Человеке. Вик уже любила его.

Вейн провел рукой по сиденью и посмотрел на серый пух, собравшийся на ладони.

– Мы можем взять его себе?

Как будто речь шла о бродячем коте.

Конечно, они не могли взять его себе. Он не был их собственностью. Он принадлежал старой женщине, которая сдавала им дом.

И однако…

Вик чувствовала, что каким-то образом «Триумф» уже принадлежал ей.

– Я сомневаюсь, что он вообще поедет, – сказала она.

– И что? – спросил Вейн с уверенностью двенадцатилетнего парня. – Починим. Папа скажет тебе, как это сделать.

– Твой папа уже многое мне рассказал.

Семь лет она пыталась быть девушкой Луи. Это не всегда хорошо получалось и никогда не выходило легко, но у них были счастливые дни в гараже. Луи чинил байки, а Вик раскрашивала их. «Саундгарден» по радио и холодные пивные бутылки в холодильнике. Она ползала вместе с ним вокруг байков, светила ему лампой и задавала вопросы. Он рассказывал ей о свечах, тормозных тросах и коллекторах отработанных газов. Тогда ей нравилось находиться с ним и почти нравилось быть самой собой.

– Значит, ты думаешь, что мы можем оставить его себе? – снова спросил Вейн.