Джо Аберкромби – Прежде чем их повесят (страница 37)

— Не можете или не желаете?

— И то, и другое.

Глокта хмуро оглядел драгоценные камни, золото, серебро… В ноге пульсировала тупая боль.

«Ровно то, что мне нужно, и даже сверху. Однако банки просто так деньги направо-налево не разбрасывают — иначе они банками не стали бы…»

— Раз это ссуда, то каков процент?

Мофис вновь изобразил ледяную улыбку.

— Мои наниматели предпочитают это называть пожертвованием на защиту города. Правда, есть одно условие.

— Какое?

— Возможно, в будущем представитель банка «Валинт и Балк» попросит вас… об услуге. Мои наниматели искренне надеются, что в случае необходимости вы их не разочаруете.

«Один миллион марок за услугу… Я отдаю себя во власть крайне подозрительной организации, чьи мотивы не понимаю даже смутно. Кроме того, именно в этой организации я еще недавно собирался искать высокопоставленного предателя. Только какой у меня выбор? Без денег я потеряю город — и со мной кончено. Меня могло спасти лишь чудо. Так вот оно! Сверкает передо мной. Заблудившийся в пустыне берет воду у любого…»

Мофис подтолкнул через стол документ: несколько аккуратно выведенных абзацев и место для подписи.

«Для моей подписи. Очень похоже на признание… Узники всегда подписывают признания. А поставить свою подпись им предлагают, только тогда, когда у них нет выбора».

Глокта обмакнул перо в чернила и поставил свое имя в указанном месте.

— На этом все. — Выверенными движениями Мофис осторожно скрутил документ и аккуратно сунул его под куртку. — Мы с коллегами сегодня покидаем Дагоску. — («Пожертвовать целую гору денег на благое дело — и так мало верить в его успех!») — «Валинт и Балк» закрывают местные представительства, но, возможно, мы встретимся в Адуе, когда разрешится неприятная ситуация с гурками. — Мофис еще раз механически улыбнулся. — Только сразу все не тратьте. — И резко повернувшись, широким шагом вышел из комнаты.

Глокта остался наедине со свалившимся ему точно снег на голову богатством. Тяжело дыша, он медленно прошаркал к распахнутым сундукам и уставился на блестящие монеты. Было в этих деньгах что-то грязное. Что-то отвратительное. Почти пугающее. Глокта захлопнул крышки, дрожащими руками защелкнул замки, сунул ключ в карман и кончиками пальцев погладил металлическую обивку сундуков. На ладонях выступил пот.

«Я богат…»

Он зажал между большим и указательным пальцами прозрачный ограненный камень размером с желудь и, развернувшись к окну, поднял его на свет. Тусклый вечерний свет, преломляясь сквозь бесчисленные грани, рассыпался тысячей сверкающих искр — голубых, зеленых красных, белых… Глокта плохо разбирался в драгоценных камнях, но почти не сомневался, что это бриллиант.

«Я очень, очень богат…»

Он взглянул на мерцающий посреди кожаного квадрата холмик камней: немного мелких, большинство крупные, а несколько даже крупнее, чем тот, что был у него в руке.

«Я невероятно, сказочно богат! Подумать страшно, что можно сделать с такой горой денег, что можно контролировать. Возможно, теперь я сумею спасти город. Да! Построю стены, докуплю провизии, оружия, наемников… Гурки в панике, смешав ряды, отступили от Дагоски. Император Гуркухула посрамлен. Кто бы мог такое вообразить? Занд дан Глокта снова герой!»

С головой погрузившись в мысли, Глокта рассеянно перекатывал в пальцах маленькие сияющие камешки.

«Но если за короткий срок потратить столь внушительную сумму, это вызовет интерес. Например, моей преданной слуги практика Витари. А уж она позаботится о том, чтобы интерес пробудился и у моего благородного хозяина архилектора. Только что умолял выслать денег — а днем позже сорю ими направо и налево, будто монеты жгут мне руки. Мне пришлось взять кредит, ваше преосвященство. Неужели? И сколько же? Всего-навсего миллион марок. Неужели? И кто одолжил вам такую сумму? О, наши старые друзья из банкирского дома „Валинт и Балк“, ваше преосвященство. Взамен они в любой момент могут попросить об услуге, правда, непонятно какой. Разумеется, я по-прежнему верен вам душой и телом. Вы же понимаете, не так ли? Я хочу сказать, это просто драгоценные камни. Целое состояние. Тело, найденное возле доков…»

Глокта погрузил ладонь в камни; твердые, холодные, мерцающие, они приятно щекотали кожу между пальцами.

«Приятно, но опасно… Ступать придется все так же осторожно. Даже еще осторожнее…»

Страх

Путь на край света предстоял долгий, это было ясно как день. Долгий, одинокий и тревожный. Россыпь трупов у дороги всех обеспокоила не на шутку. Промчавшиеся мимо всадники только осложняли ситуацию.

Ехать было по-прежнему тяжело. Джезаля постоянно мучил голод, почти постоянно — холод и довольно часто — сырость. Растертые седлом ноги, казалось, не заживут до конца его дней. Каждую ночь, укладываясь на жесткую, бугристую землю, Джезаль впадал в тревожную дремоту, и ему снился дом, а утром измученное тело ныло еще сильнее, чем накануне. Кожа зудела и горела от непривычного слоя грязи; постепенно он с ужасом понял, что воняет так же омерзительно, как и остальные. Одно это может свести с ума цивилизованного человека.

А теперь еще дергайся от каждого шороха… Несколько дней назад, надеясь сбить преследователей со следа, Байяз велел свернуть в сторону от реки. Древняя дорога змеилась через прорезающие равнину глубокие овраги, по каменистым балкам, сумрачным ущельям, вдоль говорливых ручьев, струящихся по дну тенистых лощин. И Джезаль почти тосковал по унылой бескрайней равнине. По крайней мере, там не приходилось высматривать кровожадных убийц за каждым валуном, кустом и ямкой. Он сгрыз ногти практически до мяса. От любого звука он прикусывал язык, хватался за мечи и озирался по сторонам, высматривая врага — а врагом оказывалась порхающая в кустах птичка. Нет, это не страх, уверял он себя, Джезаль дан Луфар смеется опасности в лицо, все ему нипочем: засада, сражение или выматывающая гонка по равнине. Но выносить бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, медленно ползущие минуты выше его сил.

Если бы он мог хоть с кем-то поделиться своими тревогами, насколько бы ему стало легче! К несчастью, за время пути отношения в компании почти не изменились. Малахус Ки все так же угрюмо и молчаливо правил повозкой, с шумом катящей по трещинам древней дороги. Байяз лишь однажды разразился лекцией о том, какими качествами должен обладать великий лидер (сам он ими явно не обладал). Брат Длинноногий на день, на два уходил вперед разведывать дорогу, а вернувшись, долго разглагольствовал о своем непревзойденном мастерстве. Ферро хмуро смотрела на все и вся так, словно кругом враги, причем в основном мрачные взгляды перепадали Джезалю. Порой казалось, что ее рука не случайно прикасается к эфесу меча. Говорила Ферро мало, общалась обычно с Девятипалым: обсуждала вероятность засады, погони, высказывала свое мнение о том, как лучше замести следы.

Сам северянин был довольно загадочен. При первой встрече, когда он глупо таращился на ворота Агрионта, Джезаль смотрел на него свысока, как на животное. Но здесь, в диких, безлюдных краях условия изменились. Тут Джезаль не мог отойти подальше от неприятного человека, не мог избегать его общества, унижать в компании, оскорблять за спиной. Никто никуда не мог деться от навязанных спутников, и со временем Джезаль понял, что Девятипалый — обычный человек. Хотя, несомненно, тупой и страшно уродливый убийца. Последний крестьянин на полях Союза был умнее и культурнее северянина, однако приходилось признать, что из всей компании Девятипалого Джезаль ненавидел меньше, чем остальных. В этом северянине не было напыщенности Байяза, настороженности Ки, хвастливости брата Длинноногого и злобности Ферро. Нет ничего постыдного в том, чтобы расспросить фермера о выращивании пшеницы или кузнеца об изготовлении доспехов, даже если оба они грязны, безобразны и низкого происхождения. Так почему не поговорить с закаленным в боях убийцей о войнах и сражениях?

— Насколько я понимаю, ты водил людей в бой, — попытался завязать он беседу.

Северянин опустил на него тяжелый ленивый взгляд.

— И не раз.

— И дрался в поединках.

— Ага. — Он поскреб старые кривые шрамы на заросшей щетиной щеке. — Почему, думаешь, у меня такой вид? Не от того, что рука дрожала при бритье.

— Если бы у тебя так дрожали руки, ты бы, наверное, предпочел отпустить бороду.

Девятипалый рассмеялся.

— Пожалуй, — согласился он.

Джезаль уже почти привык к его виду. Краше северянин, конечно, не стал, но теперь скорее напоминал добродушную обезьяну, а не чокнутого головореза.

Дан Луфар на миг задумался: ему не хотелось выставить себя слабаком, но завоевать доверие такого простого человека могла лишь честность. Если на собак действовало — вероятно, и с северянами сработает…

— А вот я, — решившись, заговорил он, — в настоящем бою никогда не участвовал.

— Не может быть!

— Нет, правда. Мои друзья сейчас в Инглии. Дерутся с Бетодом и его дикарями. — Северянин скосил глаза в его сторону. — То есть… я имею в виду… дерутся с Бетодом. Я тоже собирался ехать с ними, но Байяз попросил меня отправиться в этот… рискованный поход.

— Они потеряли — мы приобрели.

Джезаль метнул на Девятипалого короткий взгляд. Если бы это сказал более утонченный человек, он заподозрил бы в словах сарказм.