Джин Соул – Гоцюй (страница 54)

Юноша спустил ноги с кровати, пальцы осторожно исследовали холодный пол, прежде чем босые ступни полностью опустились на него. Он встал, поддёрнул штаны и сказал, хмуря брови:

– Я буду умываться.

Видя, что сёстры-сороки не понимают или делают вид, что не понимают, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в их присутствии. Сёстры, подавляя тяжёлые, разочарованные вздохи, потащились к двери. Шуршание за дверью намекало, что далеко они не ушли – собирались подглядывать.

– Я всё расскажу матушке, – пригрозил юноша достаточно громко, чтобы они услышали.

Он подождал, прислушиваясь, и усмехнулся. На этот раз ушли и весьма торопливо. Он снял рубаху и стал умываться. Но не успел он приложить полотенце к лицу, как дверь вновь отворилась, и приторно-сладкий голос сказал:

– Баобей, ты проснулся?

Юноша закатил глаза и чуть сдвинул полотенце, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

В комнату вторглась красивая женщина средних лет, её тяжёлые волосы были уложены замысловатой причёской, лицо набелено и нарумянено. И эта, подумал юноша, встала с утра пораньше, чтобы донимать его всякими глупостями. Тем не менее, он довольно-таки вежливо спросил:

– Матушка-сорока, что вам?

– Зашла пожелать тебе доброго утра, – лучезарно улыбнулась женщина.

– Я буду переодеваться, – сказал юноша.

Видя, что она не понимает или делает вид, что не понимает, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в её присутствии. Женщина, подавив тяжёлый, разочарованный вздох, скрылась за дверью. Шуршание.

– Я всё расскажу отцу, – пригрозил юноша и опять подождал, прислушиваясь.

Конечно же, эта угроза не могла не сработать. Женщина ушла и весьма торопливо.

Юноша неодобрительно покачал головой и стал переодеваться.

И так каждое утро!

Что за бесцеремонные эти женщины!

76. Наследник горы Хищных Птиц

Его звали У Минчжу. Он был наследником горы Хищных Птиц. Хоть он и называл её почтительно матушкой, она была его мачехой, а близнецы были его сводными сёстрами. Все трое в нём души не чаяли, однако же, положа руку на сердце, любовь они проявляли донельзя… причудливо.

Ладно ещё сестры-сороки, дурёхи, вечно у них какие-то странные фантазии в голове на его счёт, но матушке-сороке-то, солидной женщине – замужней женщине! – не пристало подглядывать – заглядываться на пасынка. Они же родственники, как-никак.

И куда смотрит отец? Неужели не видит, как они обхаживают его сына? Не видит или намеренно закрывает глаза на эти маленькие – ничего себе, «маленькие»! – вольности?

У Минчжу плеснул водой на лицо, поглядел на мокрые ладони, взгляд его стал пустым на долю секунды.

Если подумать, отец его тоже хорош…

У Минчжу раннее детство помнил плохо. Рос он, должно быть, счастливым ребёнком, раз у него не сохранилось о том воспоминаний. Помнятся ведь ясно лишь какие-то переломные моменты в жизни, не всегда приятные.

Память его сохранила лишь один фрагмент детских воспоминаний, но У Минчжу до сих пор не знал, как к нему относиться.

Ему тогда было четыре года, едва оперившийся воронёнок. Матери он своей не помнил, она умерла вскоре после его рождения, воспитывали его мамки-няньки, он рос не то чтобы избалованным ребёнком, но балованным уж точно. Баобей – таково было его детское прозвище.

Отец нёс его куда-то за шиворот, У Минчжу висел неподвижно, как кукла. Рядом бежали няньки и причитали:

– Но ему же всего четыре года! Он даже не слёток! Он мал ещё!

– Я, У Дунань, это в шесть лет сделал, – возразил отец с ноткой то ли гордости, то ли бахвальства в голосе, – а он мой сын, значит, он должен быть лучше меня.

Он отнёс его на высокий, в три чжана высотой, помост, встал на краю, по-прежнему держа сына за шиворот. Внизу толпились хищные птицы, видно, заранее созванные. У Минчжу слегка покачивался в руке, пока отец что-то говорил птицам. Он плохо помнил, о чём шла речь – что-то о его крыльях.

А потом он просто взял и швырнул его с помоста – не с размаху, но весьма решительно. У Минчжу, кувыркаясь, полетел вниз. Перепугался он, должно быть, знатно, но не помнил, чтобы плакал. Он тогда выпустил крылья – впервые в жизни, до земли оставалось немного, подлететь не смог, потому шлёпнулся кувырком оземь и разбил себе нос. Но встать он не успел – отец слетел с помоста, поднял его под мышки и высоко поднял сына над головой. Что он теперь, об землю его швырнуть собирался?

– Я так и знал! – воскликнул отец, тряся сыном, как куклой. – В нём пробудилась древняя кровь!

Крылья у ребёнка были ещё коротенькие, цыплячий пух ещё не весь сошёл, но те перья, что уже выросли, были не иссиня-чёрными, как у всех воронов, а с золотым отливом по внутренней стороне. Считалось, что такие бывают лишь у прямых потомков Цзинь-У – Золотого Ворона, от которого, по легендам, происходили не только вороны, но и вообще все хищные птицы.

Весьма сомнительное утверждение, если мыслить здраво, но когда птицы были здравомыслящими?

Что это было? Слепая уверенность или попытка убийства? У Минчжу до сих пор не знал, как относиться к этому поступку отца. Нет, отец его любил, в этом У Минчжу не сомневался. Он его единственный сын и наследник клана воронов…

А если бы крылья не раскрылись, что тогда?

Нет, лучше об этом не думать.

У Минчжу провёл мокрыми ладонями по волосам, собрал их в хвост – обычная его причёска – и стал неспешно одеваться. Как и все вороны, он любил носить чёрное, но, согласно его статусу на горе Хищных Птиц, одежда его – он предпочитал удобное цзяньсю мешковатому ханьфу – была расшита золотыми и серебряными нитями.

Оружия он не носил. Ему ничто не угрожало здесь. Не считая чрезмерного любвеобилия мачехи и сводных сестёр.

У Минчжу вздохнул. А ведь день ещё только начался…

Он вышел и, конечно же, увидел поджидавших его невдалеке женщин. У Сицюэ, его мачеха, и две его сестры – Си-гунян и Цюэ-гунян – так и лучились доброжелательством, и в их искренности он нисколько не сомневался. Они его любили. Но он предпочёл бы, чтобы его любили вдвое меньше.

– Матушка-сорока, – вежливо, но с укором в голосе сказал У Минчжу, – я же просил сестриц вести себя прилично. Негоже незамужним девушкам прокрадываться в спальню к мужчине, пусть он и их брат.

Обвинить в том же мачеху он не посмел – из сыновней почтительности, но понадеялся – и совершенно зря, – что намёк она поймёт.

– Не уследила, – виновато улыбнулась У Сицюэ.

У Минчжу нисколько тому не удивился. Каждое утро повторялось одно и то же!

– Матушка-сорока, – сказал он, подставляя ей локоть, чтобы она взялась за него, – следите за ними получше. А что, если в следующий раз они проберутся в спальню к кому-то другому?

– Никогда! – враз воскликнули сёстры-сороки.

Бровь У Минчжу дёрнулась. Он прекрасно понял, что под этим «никогда» подразумевалось. Вовсе не то, что они перестанут совершать набеги на его покои. А то, что они никогда и не посмотрят на другого мужчину.

– Как тебе спалось? – ласково спросила У Сицюэ, цепляясь за его локоть и не без торжества поглядывая на дочерей. Тем-то ни разу не посчастливилось взять брата под руку, он за этим строго следил.

– Хорошо, – с улыбкой отозвался У Минчжу.

Но улыбка его была натянутой. Он лгал. Ему никогда не спалось хорошо. И дело было вовсе не в каждодневных вторжениях сестёр-сорок в его спальню. Он даже был рад, что приходится пробуждаться раньше, чтобы предотвращать их домогательства.

Ему снились кошмары – едва ли не каждую ночь. И, к сожалению, он слишком хорошо их помнил, чтобы забывать по пробуждении.

77. Кошмары

Странные сны преследовали его, сколько он себя помнил. Они навещали его подсознание, пожалуй, каждую ночь, в редкую ему ничего не снилось. Но они не всегда были кошмарными. Страх поселился в них, когда из мальчика он превратился в юношу. Он стал достаточно взрослым, чтобы выискивать во снах скрытые и всегда тревожные смыслы.

Сны всегда начинались одинаково. Они показывали ему ту давно врезавшуюся в память сцену – отец швыряет его с помоста вниз. Быть может, глубоко засевшие в нём детские страхи так проросли, кто знает? Вот только крылья у него не прорезались в этом сне, и падал он глубоко в темноту, разверзающуюся вокруг него, как пасть чудовищного неведомого зверя. Рот у него открывался, значит, он беззвучно кричал – в этих снах звуков поначалу не было. А потом он падал на землю, но не разбивался – и проснуться не мог.

В темноте вороны видели преотлично, потому темнота на дне этой пропасти представлялась ему лишь сумраком, в котором его собственные руки, на которые он смотрел, выглядели несколько размыто, словно он видел не физическое тело, а его ауру. Быть может, в эти сны погружалась лишь его душа, оставляя бренное тело далеко позади – страдать от сонного паралича.

Вдалеке стояла неясная и такая же расплывчатая тень с двумя едва заметными точками вместо глаз. Подойти к ней или окликнуть он не мог. Он был недвижим и безгласен. Он чувствовал на себе этот взгляд – тяжёлый, изучающий, бесстрастный.

А потом он просыпался, словно его за шиворот выдёргивали из этого сна, и долго не мог прийти в себя. Иногда сон казался ему реальнее того, что он видел вокруг себя после пробуждения. Ему требовалось время, чтобы осознать, что он проснулся и всё это не продолжение сна. Сердце колотилось и долго не успокаивалось.