Джимми Каджолеас – Гусси. Защитница с огненной скрипкой (страница 18)

И тут песня кончилась. Ангелина сидела и смотрела на меня, не проронив ни слова. И я тоже не знала, что сказать. Я ещё не переживала ничего похожего. Кажется, воздух в комнате всё ещё потрескивал от пронизавшей его музыки. А у меня возникло чувство, что я могу сделать что угодно и стать кем угодно – стоит только захотеть. Мир лежал передо мной во всей своей необъятности, полный возможностей и мест, куда я могу отправиться, или людей, которых я узнаю. Это наводило на мысли, что мои невероятные сны на самом деле были воспоминаниями, что я и правда родилась где-то в другом месте, где на скалах над океаном стоит маяк и корабли уходят за горизонт. Или же эти сны показывали возможное будущее, меня, какой я стану однажды, и мир, в котором когда-то окажусь?

Но нет, я же была Защитницей, и меня готовили к этой судьбе с самого рождения. У меня не может быть иных возможностей. У меня есть долг, есть ответственность. Посёлок – это мой дом, и он нуждается в моей защите. Особенно сейчас, когда Погибель нашла лазейку в воротах, и к тому же из-за моей ошибки.

– Что с тобой? – спросила Ангелина.

Я покачала головой.

– Просто устала, и всё. Хочешь, помолимся за твоих родных?

Ангелина сразу погрустнела.

– Да, – сказала она, – очень хочу.

Вместе мы зажгли Свечу во здравие за родных Ангелины, чтобы они пережили ночь в пустыне, и одну за Всадницу тоже. Пока я повторяла слова Таинства, Ангелина смотрела на мигающее пламя, отражавшееся в её глазах. Что-то странное таилось в глубине этих глаз, может быть, какое-то невысказанное горе.

А может, настороженность.

В эту ночь я увидела совершенно новый сон.

Я видела нечто невероятное.

Я была чайкой в этом сне и летела высоко над волнами, а с горизонта на меня надвигался шторм.

Я была четырёхмачтовым кораблём, терзаемым штормовыми валами, возносившими меня к самому небу, словно корабль-призрак, и гонимыми жестоким ветром, пока моё сердце не разбилось о скалы.

Я была горящим в ночи маяком, и мой луч летел над водой, борясь с окружающей тьмой единственной ведомой мне песней, песней горящего сердца.

Я была семьёй, запертой в корабельном трюме. Я была океанской водой, заливавшей трюм, поднимавшейся всё выше и выше, до колен, до груди, до горла. Я была последними пузырьками воздуха, вылетавшими из их ртов.

Я была их обессилевшими сердцами, их остывающей кровью. Я была самой Смертью, явившейся за ними, чтобы принять их в свои объятия и упокоить в Вечном молчании.

Я была океаном, полным рыбы и темноты, таким глубоким, что лишь слепые твари пожирали друг друга у самого дна, куда не проникает свет, а скользкие мрачные чудовища хранят свои тайны.

Я была младенцем, маленькой девочкой, найденной среди обломков крушения, закутанной в одеяло и смотревшей на луну, пока надо мной перекликались на незнакомом языке чужие женщины.

Глава 11

Я вынырнула из сна, как будто тонула в глубокой воде. Я задыхалась и кашляла, лёгкие горели, а руки ломило от усилий. Сверчок вскочил мне на грудь и лизал лицо, пока я не пришла в себя. Ангелина уже встала и теперь смотрела на меня, держа в руках книгу и чашку с чаем.

– Что-то странное приснилось?

А правда, что мне приснилось? И что означали все эти невероятные сны?

– Вроде того, – сказала я.

Я потёрла глаза и сплюнула. Голова немного болела, но только в том месте, куда попала чашка Петрова. Солнце ещё не встало, раз Ангелина читала при свече – значит, хотя бы сегодня я не проспала.

– Я вообще-то отлично толкую сны, – сообщила она. – Если, конечно, ты мне их расскажешь.

Дедушка Вдова никогда не принимал всерьёз толкование снов. Говорил, что почти всегда это «мелкое хулиганство безответственных шарлатанов». Называл толкование снов в лучшем случае искусством складно врать и говорил, что с таким же успехом можно было читать судьбу по следам улитки.

– Даже не думай доверять тому, кто берёт на себя смелость толковать сны, – твердил он. – Это не более чем разрозненные осколки, носимые ветром. И любое придаваемое ими значение будет не более чем твоим домыслом, порождённым неуверенностью и тревогой. Выдумкой, одним словом.

– Дай-ка я угадаю, – сказала Ангелина. – Твой дедушка Вдова не одобряет онейромантию?

– Ангелина, я впервые в жизни слышу это слово.

– Это значит толкование снов, – объяснила она. – Это настоящее искусство. Или даже наука. В ней сведущи все, кто творит ритуалы.

– Да неужели? – спросила я, продевая голову в ворот мантии. – Да будет тебе известно, что дедушка Вдова творит ритуалы лучше всех на этом берегу реки, и он считает это ерундой.

Ангелина наградила меня совершенно новым взглядом. Впервые я увидела в её глазах ту жёсткость и подспудную силу, которой дай волю – и она спалит дотла весь посёлок.

– А тебе никогда не приходило в голову, – выдала она, – что твой дедушка Вдова может оказаться вовсе не таким непогрешимым и всезнающим кладезем премудрости, которым ты его считаешь?

Я не поверила своим ушам. Такой глупости я ещё в жизни не слышала. Я подскочила к Ангелине и ткнула в неё пальцем.

– Дедушка Вдова – великий человек, – отчеканила я. – Он главный Защитник этого посёлка, и мы с тобой обе обязаны ему жизнью. Я не позволю порочить его имя под крышей его собственного Приюта. А если тебя это не устраивает, можешь катиться на все четыре стороны.

Ангелина потупилась, так что рыжие волосы скрыли лицо.

– Я… я прошу прощения, – сказала она. – Я никого не хотела обидеть.

– Мне плевать на то, что ты хотела. И у меня, между прочим, есть работа. Сверчок, за мной!

Я взяла скрипку, и мы вдвоём поспешили к воротам, не обращая внимания на Ангелину, так и сидевшую молча и потупившись в своём углу.

Я прошла противосолонь и прочла молитвы тонким и хриплым голосом. Ух, до чего же он у меня противный! Хорошо хоть скрипка не подводит, и Сверчок, как всегда, был на высоте. Недавние сны не шли у меня из головы, как будто на языке оставался вкус соли, а тело содрогалось от ударов шторма, и я не переставала гадать, что это значит. Были ли это воспоминания? Не попала ли я сюда из дальних стран, спасённая после кораблекрушения? Как меня вообще занесло в эту пустыню?

Я так погрузилась в эти мысли, что сделала лишний круг вокруг посёлка, сбив напрочь весь Ритуал. Пришлось пройти ещё круг по солнцу, чтобы ликвидировать ненужный эффект, и прочесть молитву задом наперёд – а это ой как непросто. Я уже пропустила Погибель за ворота один раз (и в доказательство получила здоровенную дулю на лбу) и не собиралась снова давать ей шанс. Почему мне так трудно сосредоточиться на деле? Что вообще со мной творится?

Просто слишком много навалилось всего и сразу: Беннингсли, Ласло Дунц, упавшая Книга имён и зараза у Петрова Донни, а вот теперь эти сны и переживания о моём прошлом. Не говоря уже о том, что сами жители посёлка как с ума посходили. Как я могу сосредоточиться на защите нас всех от Погибели, если понятия не имею, что творится в мозгах у людей в моём собственном посёлке? Но и этого мало – Ангелина свалилась мне на голову со своими домыслами и намёками, не говоря о доморощенной волшбе. И вдобавок ей ещё хватило наглости очернить дедушку Вдову в его же собственном доме! Нет, этого я ей спустить никак не могла. И неважно, что с ней мне было так весело музицировать.

Вдобавок музыка нам дана не для веселья, верно? Так могут считать бездельники, которые торчат у Старой Эсмерельды, но не я. Музыка дана для Ритуалов, для защиты посёлка. Может, иногда она помогает отвлечься от Погибели в самые длинные и страшные ночи, но никогда не бывает фривольной: у неё обязательно есть цель. Мне музыка нужна для работы, это важный инструмент в ежедневных ритуалах. И если она идёт от сердца, то неважно, если кому-то покажется весёлой или прекрасной. Главное – чтобы она работала.

Я понимала, что веду себя неправильно. И где там носит эту Всадницу? Скорее бы уже вернулась с новостями про родителей Ангелины, чтобы выкинуть её из головы.

Я ничего не могла с собой поделать: сны по-прежнему не шли у меня из головы. Я так и не избавилась от привкуса соли, от влаги на лице, от обжигающего пламени маяка, от безбрежной свободы полёта, когда можно отправиться куда угодно, оседлав невидимые воздушные вихри, – как рыбы плывут по течению в воде. Это будило во мне новые, незнакомые желания. Что же лежит по ту сторону пустыни? Какие возможности для меня открыты? Я действительно попала сюда из других краёв? А если то место, где я появилась на свет, и есть единственное подходящее для меня место в мире? А что, если там ещё живут мои родные?

Уже заканчивая последний круг, я вдруг обратила внимание на пучки перьев, развешанные по четырём углам ограды. Я никогда не жалела на них бечёвки, плотно связывая маленькие пучки, колебавшиеся под ветром, словно алые факелы, зажжённые ради защиты самой жизни. И тем не менее в двух пучках оставалось всего лишь по два пера. В третьем – и вовсе одно: вызывающее алое пятно на бурой стене посёлка. Четвёртого пучка не было совсем.

Вот это было странно. Ещё никогда не терялось сразу так много перьев. То есть бывало, конечно, что после особенно жестоких бурь мы недосчитывались одного-двух перьев, но никогда они не пропадали вот так. К тому же каких-то тринадцать часов назад, во время Последних огней, все перья были на месте, и с тех пор не было замечено сильного ветра – по крайней мере, такого, что мог бы растрепать плотно завязанные пучки. Там, где был четвёртый пучок, бечёвка оказалась порванной: звери её погрызли, что ли? Но кому могло так приспичить пообедать перьями кардинала? Определённо не койоту и уже тем более не волку – вообще никому из хищников. Так что же тут случилось?