Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 82)

— Извини, дорогая, — с порога сказала мамà, — не думала, что у тебя гости. Но я не прочь познакомиться с твоими друзьями. Я только на минутку.

— Все в порядке, мамà, — сказала я, — хорошо, что вы пришли. Я все время занята в театре, а вы так заняты в свете, что мы почти не видимся.

Я помогла ей снять пальто, была зима, и под пальто на ней было простое черное вечернее платье с красивым, сшитым на заказ жакетиком, сколотым огромной бриллиантовой брошью. На голове у нее красовалось сооружение, которое кто-то из светских колумнистов назвал «дерзкой меховой шляпкой».

Началось все неплохо; я с облегчением увидела, что при появлении мамà Сэм и остальные парни учтиво встали. Я всех представила. Ронду и Гейл мамà, конечно, уже знала, и они слегка робели перед ней, как и многие другие люди.

— Глоточек виски, мамаша? — спросил Сэм.

— Спасибо, нет, — сказала мамà с натянутой улыбкой, она не привыкла, чтобы ее называли «мамаша». — Я не пью виски.

— Тогда, может быть, бокал вина?

— Я в самом деле пью очень мало.

— А как зовут вашего щенка, мам? — спросил Сэм.

— Простите?

Сэм послал мне озорную улыбку, что не укрылось от мамà. Я в свой черед покачала головой и сделала умоляющее лицо: только не устраивай скандал.

— Вашего щенка, мам, — повторил он, показывая на ее шляпку. — Разве у вас на голове не щеночек? Или это кошка? Надо сказать, воспитанный малыш, ни разу не пошевелился с тех пор, как вы вошли.

Остальные мои театральные друзья, человек шесть вместе с Рондой и Гейл, захихикали над Сэмовой наглостью.

Сэм подошел к мамà.

— Можно угостить вашего малютку арахисом? — спросил он, держа орешек между пальцами. — Он ведь не укусит, а, мамаша?

— Очень смешно, молодой человек, — сказала мамà. — И будьте любезны, называйте меня миссис Маккормик, а не «мамаша».

— Простите, мамаша, — Сэм обезоруживающе улыбнулся, — сила привычки. Не привык я, видите ли, общаться с царицей нашего прекрасного города. В нашем районе Маккормиков не встретишь.

— Не сомневаюсь, сэр. Кроме моей дочери, конечно.

— Да, кроме вашей прекрасной дочери. — Сэм бросил в мою сторону нежный взгляд. — Если б не демократические традиции театра, мамаша, бедолаги вроде меня и Уилла Шекспира вообще не имели бы шанса встретиться с юной леди вроде вашей Бэби. Нас, старину Уилли и меня, в Банкетный зал приглашают нечасто. Но общение с высшим классом дает нам другую перспективу, так сказать, малость нас возвышает. И обеспечивает полезным материалом для сочинительства.

— Рада слышать, — сказала мамà. — Значит, вы, мистер Коннор, будущий драматург? И ставите себя на одну доску с Уильямом Шекспиром!

Сэм рассмеялся.

— Лишь в самом что ни на есть экономическом плане, мамаша. У нас с Уилли сходные корни, хотя сейчас он поуспешнее меня. Но я как раз работаю над новой пьесой — о конфликте между классами, тема-то вечная. Штудирую светские колонки, вникаю в жизнь богачей.

— Пожалуй, трудновато убедительно писать о классе, доступа к которому не имеешь, — сказала мамà. — Светская колонка глубинных сведений о людях не сообщает.

Сэм встал, принял ораторскую позу и продекламировал:

— «В настоящее время мистер Леандер Маккормик и его очаровательная галльская супруга Рене гостят в доме мистера и миссис Лесли Уилер в Лейк-Форесте. И в Лейк-Форесте у них нет буквально ни одной свободной минуты. В воскресенье, едва сойдя с поезда, они отправились на коктейль к мистеру и миссис Билли Клоу, затем — ланч с Ральфом Хайнсом в клубе „Шор-Акрс“, чай и купанье в „Нобле Джуде“[29] и один из воскресных ужинов, которые никто — НИКТО! — не устраивает лучше, чем миссис Клиффорд Родман». Как видите, мамаша, глубиной здесь и правда не пахнет, верно?

— У вас прекрасная память, мистер Коннор. И забавная манера подражания. Однако подражание — это не искусство.

— Тушé, мамаша, — Сэм взмахнул воображаемой шпагой. — И для писателя как раз тут вступает в дело фантазия. Я никогда не бывал в клубе «Шор-Акрс» и вряд ли буду, но вполне в состоянии представить себе тамошний ланч.

— Правда, сэр?

— Да, вполне могу себе представить, какая там скучища, мамаша — сказал Сэм. — А драматург зарабатывает как раз тем, что слегка оживляет это для зрителей.

— По-вашему, богатство и привилегии скучнее бедности, да, мистер Коннор?

— Мало что скучнее бедности, мамаша, не спорю. Но у бедняков нет времени потакать скуке, не то что у богачей. Вы понимаете, о чем я?

Мамà улыбнулась; и у меня слегка отлегло от сердца: кажется, Сэм ей нравится.

— Пожалуй, да, мистер Коннор. — Она посмотрела на меня: — Мари-Бланш, мне пора. Выйди со мной на минутку.

Мы вышли на кухню, и мамà повернулась ко мне.

— Я хочу, чтобы ты немедля порвала с этим молодым человеком. Поверь, от него у тебя будут только неприятности.

— Вы же совсем его не знаете, мамà.

— Я знаю одно: он умный, очаровательный, горячий, саркастичный, пьющий ирландец и кончит тем, что станет бить тебя, если уже не бьет. И по-моему, он еще и коммунист.

— Но мне нравится Сэм. Он забавный. Он меня смешит. И он талантлив. Во всяком случае, мы просто друзья.

— Чепуха. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Мне все равно, насколько он тебя смешит, я хочу, чтобы ты все это прекратила. Немедленно.

— Нет, не прекращу. — Я сама удивилась, что перечу мамà. — Мне восемнадцать. Я вольна сама выбирать себе друзей, мамà.

— Очень хорошо. — Она безразлично пожала плечами. — Если ты хочешь быть вправду независимой, Мари-Бланш, предлагаю тебе самой платить за квартиру и зарабатывать на жизнь, в том числе на учебу у Гудмана. Может быть, ты переедешь к своему другу мистеру Коннору, и он сумеет обеспечить тебе привычную жизнь. Я уверена, он живет в очаровательной квартирке в хорошем районе. Полагаю, жизнь голодного художника покажется тебе вполне романтичной. А сейчас мне пора на ужин. Доброй ночи, дорогая.

5

Той ночью, когда компания разошлась по домам, а Ронда и Гейл ушли к себе, мы с Сэмом остались в гостиной выпить на сон грядущий. В порядке исключения я в тот вечер пила мало, хотела здраво поговорить с Сэмом об ультиматуме мамà.

— Никогда не думал, что скажу такое. Но твоя мамаша мне понравилась.

— Да, пожалуй, и ты ей тоже.

Он засмеялся.

— Не уверен! Она смелая, это точно. Достойный противник. Готов поспорить, она умеет настоять на своем.

— О да.

— Еще я заметил, что ты ее боишься. Сильная маленькая женщина, твоя мать. От природы сильная.

— Кто сказал, что я ее боюсь?

— Бэби, — засмеялся Сэм, — это же сразу видно. Как только она вошла, ты стала похожа на съежившегося щенка, который думает, что же он такое натворил и что еще натворит. Представляю себе, как с такой матерью нелегко.

— Сэм, мамà требует, чтобы я порвала с тобой, — бухнула я.

— Ты же сказала, я ей понравился! — засмеялся он.

— По-моему, понравился. Она сказала, что ты умный и очаровательный, но считает, что от тебя будут одни неприятности.

— Что ж, вполне возможно, Бэби. Возможно, но почему из-за этого надо порвать со мной?

— Еще она считает тебя горячим, саркастичным и пьющим.

— А, ну да… И что? Ты пока не назвала мне настоящую причину.

— Она думает, ты будешь меня бить.

— Пьяный ирландский гнев, да? Вообще-то клише, но чистая правда… там, откуда я родом, так частенько бывает, дорогуша. Мой родной папаша иной раз приходил из паба и бил мать и нас, детишек, не за какие-то особые прегрешения, а просто для острастки, из принципа. Но настоящая причина, Бэби, назови мне настоящую причину, по которой она хочет, чтобы ты со мной порвала!

— Ладно, Сэм, ладно. Потому что ты беден.

— Ну, наконец-то правда! Спасибо, Бэби.

— Она считает, что мне не понравится жить в твоем районе.

Сэм расхохотался от души:

— Мне и самому там не очень-то нравится, дорогуша, и я не воображаю, что благовоспитанная девушка вроде тебя будет в восторге. Но кто сказал, что ты переедешь ко мне? Помнится, я тебя не звал. И почему ты хочешь расстаться со своим шато?

— Это мамà, она сказала, что, если я не перестану с тобой встречаться, она оставит меня без денег и мне придется переехать к тебе.