Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 74)
6
На следующий день, в воскресенье, вдовствующая герцогиня Элен де Ла Тремуй прилетела в Лондон опознать тело сына и перевезти его во Францию, чтобы похоронить в фамильном склепе — то будет последний похороненный там герцог де Ла Тремуй. Столько лет прошло, а я по-прежнему плачу, думая о горе герцогини, о том ужасе, какой она испытала при виде обугленных останков единственного сына. Многие из его предков в длинной череде герцогов скончались кровавой, насильственной или несколько более героической смертью в сражениях, но ни один не погиб так напрасно, как молодой князь Луи.
В понедельник состоялось дознание в уитчёрчском приходском доме. И еще одна трагедия этого страшного уик-энда — капитан Родни внезапно скончался в больнице наутро после пожара. Смертельных травм у него не было, он неожиданно умер, когда ему ввели обезболивающее, чтобы затем обработать раны. Коронер вынес заключение, что смерть наступила от сердечного приступа, вероятно вызванного шоком.
Поскольку дядя Леандер принадлежал к известному семейству и владел огромным состоянием, пресса не обошла вниманием пожар в Херонри. О нем писали во многих американских газетах и иллюстрированных журналах, включая «Тайм» и «Нью-Йорк таймс», и все лондонские газеты прислали на дознание репортеров и фотографов.
Меня в воскресенье отправили поездом в Лондон. Дядя Леандер проследил, чтобы мое имя не попало в газетные отчеты и чтобы о моем присутствии в Херонри вообще не упоминалось на дознании. В конце концов меня ведь не было в большом доме, а дядя Леандер чувствовал, что в Хитфилде меня не ждет ничего хорошего, если мое имя попадет в газеты. Сложностей в школе у меня и без того хватало.
Конечно, я понимала, что мамà нечаянно спасла мне жизнь, поселив меня в тот уик-энд в коттедже со слугами. Иначе бы я находилась в той комнате, которую занял князь Луи. Хотя ни мамà, ни дядю Леандера не винили в смерти гостей, я невольно размышляла о том, сбежала ли бы мамà из дома так быстро, если бы там была я. На дознании твердили, что она по телефону предупредила обоих Родни, герцога и горничную Луизу, сказала, что в доме пожар и всем надо поскорее выбираться на улицу, — и что все ей ответили. По словам мамà, герцог сказал: «Со мной все хорошо, не беспокойтесь». Но если она сама выбралась из своей комнаты через окно, так как дым в коридоре и на лестнице уже слишком сгустился, то почему не предупредила гостей, почему не сказала им, что надо выбираться через окна? У мамà был очень высокоразвитый инстинкт самосохранения и необыкновенная способность приземляться — в данном случае во вполне буквальном смысле — на ноги.
Дядя Леандер, главный свидетель на дознании, показал, что сам он побежал в буфетную за двумя огнетушителями, с помощью которых пытался потушить огонь. Сперва ему казалось, будто он взял пламя под контроль, но тут прямо перед ним вдруг отвалился не то кусок стены, не то дверная коробка, и оттуда вырвалось пламя, после чего ему тоже пришлось отступить.
Мистер Джексон также был допрошен коронером и рассказал, как лазил в комнату герцога по лестнице и искал его. Затем он показал, что снова спустился по лестнице, и они с мистером Гринстедом зашли в дом через парадную дверь и обыскали нижний этаж на фасадной стороне. В тот момент на нижнем этаже еще не было огня, сказал мистер Джексон, и дыма было мало, но ковер наверху лестницы горел и из коридора на втором этаже валил дым. Точную причину пожара официально так и не выявили, но предполагали, что в перекрытиях между первым и вторым этажом в старой проводке произошло короткое замыкание, ставшее причиной пожара.
Американские газеты писали, что после пожара в Херонри Леандер Маккормик разом поседел. Чепуха, конечно; однако дядя Леандер был настолько травмирован этим происшествием, что впоследствии ни он, ни мамà никогда не жили в Англии, только наезжали туда с визитами, а я окончила Хитфилдскую школу.
Герцог — персона значительная, и французские газеты тоже пространно писали о пожаре, а дядя Леандер немедля послал телеграмму папà в Ле-Прьёре, сообщая, что я жива-здорова, но Тото не сможет встретить с нами Рождество, как планировалось. До праздников оставалось всего ничего, и уже не было времени подумать, куда бы поехать, да и дяде Леандеру предстояло уладить с юристами множество дел, связанных с пожаром. Он и мамà вернулись в лондонскую квартиру, туда же на праздники приехала и я. Мягко говоря, Рождество было мрачное.
Утром после пожара — пожарные уже уехали, а мистер Джексон собирался отвезти меня к лондонскому поезду — я обошла фасадные комнаты Херонри. Дом тоже стал всего лишь скорлупкой, пустой оболочкой своего былого «я». У меня мурашки пробежали по спине, когда я увидела обеденный стол, приготовленный к завтраку перед охотой, тарелки и скатерть почернели от копоти. Я никогда больше не вернусь в Херонри, и первая моя охота в Хэрвудском лесу никогда не состоится. Подкову князя Луи я хранила всю жизнь, но мне всегда было тяжело смотреть на нее, и я редко когда могла заставить себя открыть шкатулку. Меня не оставляла мысль, что, расставшись со шкатулкой, молодой герцог расстался и с удачей.
Лондон
1
Дядя Леандер предложил усыновить меня и Тото, и через несколько месяцев переписки между его и папиными поверенными папà наконец согласился подписать бумаги. Конечно, с самого начала за всем этим стояла мамà, твердила, что для нашего финансового будущего так будет замечательно, поскольку как приемные дети мы получим долю в трастовом фонде дяди Леандера.
Мне только-только исполнилось семнадцать, и через несколько месяцев, когда все документы будут оформлены, мое имя станет Мари-Бланш Маккормик. Для папà это, разумеется, огромное оскорбление. Он и моему удочерению не рад, но особенно обижен тем, что Тото, его первородный сын, согласился отказаться от фамильного имени. Тото всего пятнадцать, и мамà задурила голову и ему, и мне баснями о богатстве и о первоочередной важности денег как средства обеспечить счастливую жизнь. Тото в восторге, что отныне станет Маккормиком, ведь это благородная американская фамилия солидного семейства промышленников и представляет очень крупное состояние. Ввиду таких вещей святость собственного родового имени для подростка не имеет значения.
— Мой отец, граф Морис де Фонтарс, не умел распоряжаться деньгами, — говорит нам мамà. — Но тем не менее он был весьма практичным человеком. Он всегда повторял: «Нет ничего более дорогостоящего, чем праздность» — и советовал мне в случае чего выйти замуж за сына миллионера-бакалейщика, чтобы продолжить ту праздную жизнь, к которой я привыкла. «В наше время главное — наличные», так говорил папà. Дядя Леандер, разумеется, не сын бакалейщика, но сейчас значение денег как никогда велико, и если есть возможность выбора между богатой и бедной партией, то уверяю вас, влюбиться в богача или в богачку так же легко, как в бедняка или беднячку. Так почему бы не выбрать богатство?
Пройдет не так уж много лет, и сразу после освобождения Парижа в конце Второй мировой войны мой брат Тото вернется во Францию. Еще до вступления Америки в войну дядя Леандер перевез нас всех в безопасность Соединенных Штатов — еще одно преимущество крупного состояния, как подчеркивала мамà. И когда Тото как гражданин США был призван в армию, сумел — богачам это зачастую легко удается — определить приемного сына на довольно-таки безопасное место. Тото назначили французским переводчиком к важному американскому генералу, и в ходе их разъездов по стране сразу после освобождения он однажды очутился в городке Шатийон-сюр-Сен, всего в тридцати километрах от Ванве и Ле-Прьёре.
В годы войны папà предпочел остаться у себя дома с Наниссой и их сыном Тино, моим сводным братом. Эти места оказались частью оккупированной зоны, и немцы быстро реквизировали Ле-Прьёре, расквартировали в нижнем этаже своих офицеров; тогда как семья переехала наверх. Папà писал, что немецкие офицеры — люди превосходно воспитанные и, несмотря на все неудобства оккупации, никакого беспокойства не причиняли. Действительно, некоторые из них были превосходными наездниками и составляли папà компанию в осенней chasse а courre, так как из-за войны обычные его друзья-охотники не приезжали. Кроме того, немцы могли получить провизию и иные вещи, практически уже недоступные местному населению, и щедро делились с семьей папà, который в свой черед делился с прислугой и горожанами. Таким образом, все были до некоторой степени пассивными коллаборантами, весь городишко, а что им оставалось? А вот мамà и дядя Леандер, сидя в безопасном Чикаго, примкнули к организации «Свободная Франция», где без устали трудились, устраивая в Банкетном зале отеля «Амбассадор» коктейли, ужины и ланчи по сбору средств для великого дела, — типичная в военное время деятельность для богачей, стремящихся мало-мальски загладить свою вину за бегство из Франции в годину тяжких испытаний.
Много-много позже, через тридцать пять лет после моей смерти, мой сын Джимми навестит своего дядю Тото в деревне гольфистов в Пайнхерсте, штат Северная Каролина, где тот жил на покое. После моей смерти и смерти Билла в 1966 году Джимми и Тото отдалились друг от друга и за все эти годы виделись один-единственный раз, на похоронах мамà в 1996-м. Однако Джимми узнал, что его дядя, как и мамà, страдает альцгеймером и паркинсоном, и решил повидать его, пока он еще худо-бедно в сознании.