Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 75)

Они сидели в гостиной Тото, рассматривая старые фотоальбомы, и оказалось, что те далекие времена Тото помнит на удивление отчетливо.

— Это Этель Уоллес, — сказал он, показывая на фото более чем шестидесятилетней давности. — Моя лондонская подружка, в тридцать восьмом.

Тото вздохнул, обвел взглядом комнату и показал на вазу на каминной полке.

— Это ваш друг? — спросил он у Джимми. — Приехал сюда вместе с вами?

— Да, дядя Тото, — ответил Джимми. — Не обращайте на него внимания. Он нам не помешает. Он тихий.

— Как его зовут?

— Джек.

— Он не хочет сесть рядом с нами?

— Нет, ему и там хорошо.

Затем Тото перевернул страницу альбома и наткнулся на фото нашего отца, Ги де Бротонна.

— Это мой отец… После войны армейская служба привела меня во Францию… я был переводчиком, знаете ли, при очень важном генерале. И однажды оказался в Шатийон-сюр-Сен, всего в тридцати километрах от Ванве и Ле-Прьёре. После моего усыновления мы с папà не разговаривали, но все же я позвонил ему. «Папà, — сказал я, — это я, Тото, ваш сын. Я в Шатийон-сюр-Сен. Могу реквизировать машину и приехать повидать вас в Ле-Прьёре…» Папà долго молчал. Я даже подумал, что связь прервалась. Но наконец он сказал: «У меня нет сына по имени Тото. Немцы сожгли здесь все свои мосты, господин Маккормик, и вы тоже». И он повесил трубку.

Тото, уже старик, больной старик, которому немного осталось, посмотрел на моего сына Джимми с по-детски обиженным, смущенным выражением.

— Папà не позволил мне приехать. И я никогда больше с ним не разговаривал.

Он заплакал от этого воспоминания, по-прежнему живого в его раздробленном мозгу, от этой раны, которую унесет с собой в могилу.

2

Поскольку папà еще не подписал последние бумаги касательно усыновления, мамà заставила меня написать ему письмо. Она знает, что папà обожает меня и что я единственный человек, способный на него повлиять. И она понимает, что, если напишет ему сама, только вконец все испортит, ведь он питает к ней отвращение. Она даже точно сказала, о чем мне надо написать… что мы хотим стать приемными детьми Леандера Маккормика, чтобы в будущем у нас было немного денег.

Лишь теперь, спустя столько лет, я стыжусь, что написала такое своему отцу. И ведь потом, после того как мы разбили ему сердце, оказалось, что семейство Маккормик сумело найти лазейку в исходных трастовых документах и, поскольку мы с Тото были приемными, а не родными детьми, после долгой и дорогостоящей юридической тяжбы все кончилось тем, что нам достался мизерный процент траста. Теперь я усматриваю в этом нравственную справедливость — пожалуй, расплату за нашу алчность и предательство по отношению к родному отцу. Мы не заслуживали участия в этом трасте.

Однажды в начале 1947 года папà облачился в деловой костюм, галстук и сандалии, взял свой кожаный портфель и поехал в Париж на ежемесячную встречу с бухгалтером, господином Рено, чтобы вручить ему счета на оплату, — такую поездку, за исключением военных лет, папà совершал каждый месяц в течение последней четверти века. Но на сей раз, когда он добрался до конторы господина Рено, расположенной на бульваре Распайль в 7-м районе, контора была на замке, жалюзи опущены, а на двери висела табличка «Сдается внаем». Папà зашел в соседнее заведение — это оказалась сапожная мастерская — и спросил у хозяина, не знает ли он, что случилось с господином Рено, бухгалтером. Сапожник посмотрел на него поверх очков и типично по-французски чуть пожал плечами.

— Понятия не имею, сударь, — сказал он. — Как-то вечером в конце прошлого месяца я закрывал мастерскую и в окно видел бухгалтера за столом, он, как обычно, работал. А на следующее утро, когда я открывал мастерскую, его контора была пуста, совершенно пуста. Ни мебели, ни шкафов, ничего. Примерно через неделю пришел домохозяин, навел чистоту, опустил жалюзи и повесил табличку «Сдается внаем».

— Вы с ним разговаривали? — спросил папà, в груди у которого волной поднялся ужас. — Не спрашивали у хозяина, оставил ли господин Рено новый адрес?

— С какой стати, сударь, — отвечал сапожник. — Он не был моим бухгалтером, и у меня нет нужды с ним связываться. Мы хотя и соседствовали больше двух десятков лет, но только здоровались временами, а дружить не дружили. Правда, домохозяин упомянул, что господин Рено среди ночи уехал из города, скрылся. Другие клиенты приходили сюда в этом месяце, искали его, как и вы. Я рассказал им то же самое, что и вам, сударь. Думаю, весьма маловероятно, чтобы этот бухгалтер оставил новый адрес. Думаю, господин Рено не хочет, чтобы его нашли. Думаю, он мошенник.

— Но у него мои деньги, — сказал папà тихим испуганным голосом, ужас захлестнул его со всей силой, в ушах шумело. — У него все мои деньги.

— Да, сударь, так многие говорили, — сказал сапожник. — Сочувствую. — Он с любопытством взглянул на папины сандалии. — Вашим сандалиям требуются новые подметки, сударь.

— У меня больные ноги, — объяснил папà, рассеянно глянув на сандалии.

— Да, сударь, я вижу. Я мог бы быстро починить их… бесплатно.

— Нет, спасибо. — Папà отвернулся, совершенно удрученный. — Может быть, в другой раз.

Хотя папà записал телефон домохозяина и связался с ним, господина Рено так и не нашли. Папà был разорен. Чтобы сводить концы с концами, им с Наниссой пришлось пустить в Ле-Прьёре жильцов. Самый солидный и до сих пор самый богатый гражданин городка, папà уже несколько лет был мэром Ванве. По традиции, эта должность ежегодно оплачивалась, сумма была невелика, а поскольку папà в деньгах не нуждался, он всегда великодушно отдавал ее менее обеспеченным здешним семействам. Теперь же, когда он оказался в унизительном положении и был вынужден принимать эту скромную плату, по сути милостыню, местные восприняли это как символ падения господина Ги де Бротонна.

В ту пору я уже почти семь лет была замужем за Биллом. Совсем недавно мы потеряли Билли, и я обнаружила, что полностью потеряла связь с папà. Мы просто перестали переписываться, поскольку мне ничего от него не требовалось. Через три года папà умер от цирроза печени, ему было пятьдесят лет.

3

Но я опережаю события. Сейчас весна 1938 года, март, я в Лондоне, мне всего семнадцать, впереди вся жизнь, и у меня есть волнующие новости для папà. Я познакомилась с очаровательным молодым человеком, отпрыском одного из самых солидных английских семейств. Его зовут Джон Гест, и мы собираемся пожениться. Я очень счастлива, потому что очень его люблю.

Мамà велит мне написать папà и сообщить ему новость.

— Не забудь, Мари-Бланш, сказать папà, — инструктирует она, — что он должен обеспечить тебя приданым и что ему пора присылать тебе ежемесячное содержание. За все эти месяцы он не выплатил ни гроша на твое и Тото содержание. Пора ему раскошелиться.

— Но, мамà, дядя Леандер очень богат, — возражаю я, — и мы его приемные дети. Папà, наверно, думает, что ему незачем выплачивать нам содержание.

— Он по-прежнему ваш отец, — отвечает она, — и по-прежнему обязан участвовать в вашем содержании.

Бедный папà, неудивительно, что он допился до смерти, — брошенный первой женой, оставившей его с двумя малыми детьми, которые, когда подросли, тоже бросили его, пренебрегли отцовской фамилией, но продолжали доить его, требуя содержания, хотя усыновление, на которое он в конце концов согласился, еще оформляется судебными инстанциями. Не говоря уже о грубом напоминании, что дочь надеется получить от него приданое, а ведь мамà даже не намерена приглашать его на мою свадьбу и сама замужем за представителем одного из самых именитых и богатых американских семейств.

Какой стыд — ведь я с готовностью использовала свое положение любимой дочери и написала папà письмо с требованием денег, ни на миг не задумываясь о том, что он почувствует. На всех нас лежит этакая ноша, бремя всякой-разной вины и покаянных сожалений, тяжелых, как каменные глыбы. Вот почему, стоя на балконе в Лозанне, глядя на Женевское озеро и далекие огни французского Эвиана, я охотно воображаю себя парящей по воздуху, легкой как перышко, невесомой.

Так называемое образование, полученное в Хитфилдской школе, ума мне не прибавило, и я могу представить себе реакцию папà на это мое письмо, единственная и прозрачная цель которого — попытка отжать немного денег, причем кукловод, мамà, не таясь, управляет мною за сценой. Я представляю себе, как папà пьет за обедом и бранится, изображая перед гостями мамà со своим характерным циничным юмором, который защищает его или хотя бы до некоторой степени ограждает от разбитого сердца.

Я с ума сходила по Джону Гесту и часто думаю, насколько по-иному могла бы сложиться моя жизнь, осуществи мы свои матримониальные планы. Познакомились мы осенью 1937-го в йоркширском поместье леди Уилкинсон, куда приехали на ежегодный охотничий уик-энд. Это было одно из крупных светских и охотничьих событий сезона, и все считали приглашение туда большой удачей. Гости съезжались в пятницу, сама охота происходила в субботу, а бал — в субботний же вечер. Леди Уилкинсон была прекрасной хозяйкой и любила общество молодежи; она пользовалась определенной известностью как сваха и всегда приглашала интересную комбинацию гостей и охотников разного возраста. В тот уик-энд я была там вместе с мамà, дядя Леандер находился в одном из своих частых рыбацких путешествий по свету; лисьей охоты он никогда не любил и имел собственный круг спортсменов-единомышленников. Вместе с тем он был куда менее светским человеком, нежели мамà, и любил проводить время в одиночестве, чего мамà терпеть не могла.