Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 53)

Ги встал, нагишом подошел к окну, распахнул ставни, чтобы впустить утреннее солнце, и увидел внизу, как Рене верхом на лошади едет от конюшни через двор. Она не подняла голову, и некоторое время он наблюдал за ней, восхищаясь ее стройной фигуркой в бриджах и жакете для верховой езды. Охваченный непривычной нежностью, пожалуй, первым подобным порывом в их браке, он приветственно поднял руку и крикнул ей: «Моя малышка!», а она в изумлении подняла голову.

— Почему ты ушла, не разбудив меня?

Ги сообразил, что стоит у окна голый, с утренней эрекцией, засмеялся и раскинул руки.

— Видишь, надо было разбудить меня, дорогая.

Он не мог не заметить, как по лицу жены тенью скользнула досада.

— Прикройтесь ради бога, — прошипела Рене, — пока слуги не увидели.

— Кому какое дело! — смело сказал он. — Вернись в постель. На завтрак разопьем бутылку шампанского.

Рене не ответила, не посмотрела на мужа. Выехала со двора, пустив лошадь легким галопом. Ги смотрел, как его красивая молодая жена скачет прочь, утренняя эрекция слабела, вместе с его надеждами на перемену к лучшему. Ну и ладно, подумал он. Выпью шампанского один.

Рене не позвала Ги к себе в постель ни этой ночью, ни следующей, ни после. Их брак тотчас вернулся к прежней ситуации, опять стал вежливой формальностью, и, когда не было гостей, они ужинали в молчании, обращаясь друг к другу «сударь» и «сударыня» и на «вы». Днем они почти не виделись, порой Рене даже обедала у себя. И очень часто велела шоферу отвезти ее на станцию в Шатийон-сюр-Сен, садилась на парижский поезд и останавливалась в их доме в Нейи.

Через месяц Рене убедилась, что беременна. Нужно было сделать массу приготовлений, и впредь это служило ей оправданием частых поездок в Париж. На шестом месяце она просто осталась в городе, чтобы находиться под постоянным медицинским наблюдением. Она не собиралась отдавать себя в дрожащие руки старого деревенского лекаря, доктора Мореля, или рожать ребенка в Ле-Прьёре под надзором суеверной старой повитухи, мадам Боннетт.

Со своей стороны Ги не возражал, чтобы Рене перебралась в Нейи; в общем-то он почти не замечал ее отсутствия в Ле-Прьёре. По выходным по-прежнему приезжали друзья, а осенью начался сезон охоты с обычными фанфарами и традициями — пышными ужинами, выпивкой, элегантным антуражем, охотничьими рогами егерей и лаем собак, эхом разносящимся по лесу.

Раз в месяц Ги непременно ездил в Париж, чтобы соблюсти хотя бы видимость брака и навестить семейного бухгалтера, который выплачивал ему ежемесячное содержание. В разгар охотничьего сезона, когда подошло время родов, Рене облегченно вздохнула: муж присутствовать не будет.

Ребенок, девочка, родился 7 декабря 1920 года и был крещен Мари-Бланш Габриель Морисетта де Бротонн.

2

Хотя Рене старалась любить свою дочь, материнство было ей не по душе. Скуку в Ванве оно не развеяло, отношения с мужем не улучшило. Она винила мужа и ребенка, что они держат ее пленницей в провинции, и все больше времени проводила в Нейи, оставляя младенца, Мари-Бланш, с кормилицей и няней — крепкой крестьянской девушкой по имени Луиза. А когда близость к свекру и свекрови стала раздражать Рене, она настояла, чтобы Ги снял ей в Париже другую квартиру. Это давало ей большую свободу — она могла видеться с друзьями, сколько угодно ужинать в городе вне контроля семьи и, если заблагорассудится, даже ходить вечерами в дансинги с другими мужчинами. Ее дядя, виконт Габриель де Фонтарс, периодически наезжал из Египта в Париж и порой останавливался не в клубе, а в ее квартире. Кроме того, Габриель снял квартиру в Лондоне, где Рене временами навещала его, но нередко ездила в Лондон просто за покупками.

Во время одной из таких поездок в Лондон летом 1921 года, когда Рене ужинала с друзьями в «Кларидже», сомелье принес к их столику бутылку шампанского «Моэт и Шандон» урожая 1914 года и презентовал ее Рене.

— Боюсь, здесь какая-то ошибка, — сказала Рене. — Наверно, вы перепутали столики. Я не заказывала шампанское.

— Это подарок вам от некоего джентльмена, сударыня, — сказал сомелье с легким поклоном, — с выражением его почтения. Он просил передать вам записку. — Он передал Рене визитную карточку, на обороте которой было от руки написано несколько слов.

Записка гласила: «Это шампанское изготовлено в год нашего первого поцелуя, ровно в полночь под омелой. Помните? Пусть оно ласкает Ваши губы, как Ваши губы ласкали мои». Еще прежде чем перевернула карточку и прочитала имя, Рене уже знала, кто послал шампанское — «маленький паша», князь Бадр эль-Бандерах.

— Князь сегодня вечером в ресторане? — спросила Рене.

— Да, разумеется, — сказал сомелье, который как раз откупоривал шампанское, меж тем как официант расставлял бокалы перед Рене и тремя ее спутниками.

— Можете сказать мне, где он сидит?

— Князь сидит за столиком на четыре персоны в дальнем углу ресторана справа от вас, сударыня, — сказал сомелье, извлекая пробку и не поднимая глаз, — он с дамой и с еще одной парой.

На обороте одной из своих визитных карточек Рене написала князю Бадру записку, предложив встретиться с нею через пятнадцать минут на веранде.

— Будьте добры, передайте это князю, — попросила она сомелье.

— Разумеется, сударыня, — отвечал тот.

— Скажите, в четырнадцатом году был хороший урожай винограда?

— Сударыня, к тому времени, как созрел урожай четырнадцатого года, — сказал сомелье, — немцы уже добрались до виноградников в вашей стране. И это весьма затруднило работу сборщиков и виноделов. Однако немного превосходного шампанского в тот год было произведено.

Когда Рене вышла на веранду, князь уже стоял у балюстрады, спиной к ней, курил сигарету и смотрел на сады.

— Отчего же, я помню тот поцелуй, — сказала Рене, подойдя к нему. — Как бы я могла забыть?

Князь Бадр повернулся к ней лицом, улыбаясь, белые зубы сверкнули на смуглом лице.

— Пока стоял здесь, я вспоминал веранду во дворце моего отца в Арманте, — сказал он, — и тот день, когда мы обхитрили вашу бедную гувернантку мисс Хейз и пошли танцевать в мавзолее моего предка.

Рене засмеялась.

— Еще одно незабываемое воспоминание. Здравствуйте, князь Бадр.

— Здравствуйте, мадемуазель Рене.

Они обнялись и расцеловались в обе щеки.

— Как приятно видеть вас. И сколько же времени прошло.

— Да, последний раз, помнится, мы виделись в «Двадцать девятом», в Париже, — сказала Рене, — когда вы приходили предупредить меня о дядиных неприятностях и об угрозе, что немцы заберут Армант. Удивительно, сколько всего с нами и с миром произошло с той поры, верно?

— Действительно.

— Вы воевали, Бадр?

— Воевал, Рене. Вы же знаете, я гражданин Англии. И служил в Королевском воздушном корпусе.

— А красивая женщина за вашим столиком — ваша жена?

— Да. Я слышал, вы тоже замужем.

— Вы счастливы?

— Вполне. У нас уже трое детей, два мальчика и девочка. А вы?

— У меня дочь. Ей нет еще и года. Правда, мой брак, наверно, не столь удачен, как ваш.

— Мне жаль это слышать.

— Это моя ошибка. Мне следовало выйти за вас, когда была возможность, маленький паша.

Он рассмеялся, и они обнялись снова, на сей раз поцеловавшись в губы.

— Я остановилась в городской квартире Габриеля. Посейчас мне пора возвращаться к столу. У вас есть моя карточка с адресом. Я здесь одна и пробуду в Лондоне еще несколько дней. Прошу вас, приходите. Когда вам будет угодно.

— Даже сегодня вечером?

— Особенно сегодня вечером.

3

По возвращении из Лондона Рене, как она считала, предприняла еще более героическую, нежели в первый раз, попытку переспать с мужем, который теперь окончательно ей опротивел. То был всего-навсего второй и последний супружеский акт в их браке, и Ги де Бротонн счел поистине чудом, а равно и поразительным свидетельством своей мужской силы, что жена и на сей раз забеременела.

— Занимайся мы любовью чаще, дорогая, — гордо сказал он ей, когда узнал о беременности, — детей в нашем доме было бы не меньше, чем у крестьян во французской глубинке.

— Какой ужас, — отозвалась Рене, вспомнив семейство кухарки Урсулы в Бретани с их двадцатью двумя детьми, включая недоумка Элуа, давнишнего ее поклонника.

Второй ребенок Рене, сын, родился в марте следующего, 1922 года. Нареченный Тьерри де Бротонном, а прозванный Тото, младший братишка Мари-Бланш был младенец смуглый, кудрявый, веселый. Не в пример сестре и к большому облегчению матери, он не унаследовал крупный бротонновский нос, и Рене любила его куда больше, чем дочку. Хотя она стала несколько более заботливой матерью, отношения с мужем не наладились, и Рене как никогда много времени проводила в Париже, иногда забирая с собой гувернантку и детей.

Однажды вечером в Париже, через десять месяцев после рождения Тото, Рене отправилась на костюмированный бал и ради такого случая достала свой старый костюм придворного негритенка-пажа времен Людовика XV и сделала черный грим. А поскольку она славилась в обществе как прекрасная танцорка, мужчины, что молодые, что старые, в тот вечер, как всегда, наперебой приглашали ее танцевать.

Солидную часть заемного удовольствия костюмированных балов составляют иллюзия собственного инкогнито и инкогнито партнера по танцам, а вдобавок возможность анонимных проступков, что вызывало у Рене особый эротический восторг. Четверо мужчин, которых она не узнала, выступали тем вечером в ролях д’Артаньяна и трех мушкетеров — все в алонжевых париках, с наклеенными бородками и усами, в бриджах, высоких кожаных сапогах, колетах, плащах и широкополых шляпах с перьями, со шпагами в ножнах на перевязи. Рене танцевала с одним из них, который представился Атосом, затем с Портосом и, наконец, с Арамисом, каждый сделал с нею тур на танцполе. Наконец настал черед д’Артаньяна, и три мушкетера, разыгрывая яростную ревность, атаковали его, устроив бой на шпагах. Все четверо фехтовали превосходно и явно были хорошими спортсменами, а шуточная схватка была прекрасно отрепетирована и поставлена как театральный спектакль. Остальные гости с восхищением перестали танцевать и расчистили место, смеясь и подбадривая фехтовальщиков.