Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 54)
Тот, что представился Портосом, нанес удар по левому плечу д'Артаньяна, рука которого вдруг отделилась от тела, — окружающие ахнули, но тотчас разразились громким смехом, когда она стукнула об пол и все поняли, что это просто деревяшка. Снова заиграл оркестр, д’Артаньян другой рукой подхватил Рене и закружил по танцполу.
— Вот так, дорогая, я на самом деле остался без руки, — шепнул он на ухо Рене.
Эта реплика заставила Рене замереть посреди танца и отпрянуть. Хотя лицо партнера было скрыто под длинным париком, бородкой и усами, а шляпа надвинута низко на лоб, она посмотрела ему в глаза и тотчас его узнала.
— Пьер де Флёрьё, черт!
Он рассмеялся.
— Ах, Рене де Фонтарс, я бы узнал негритенка-пажа где угодно.
— Какой стыд! Я совершенно не ожидала, что кто-нибудь на этом бале был и на новогоднем празднике в канун восемнадцатого года в «Кафе-де-Пари», иначе надела бы костюм пооригинальнее. Но этот лежал в чемодане и по-прежнему подходит.
— Он очень вам идет, дорогая. И оживляет прекрасные воспоминания о нашей любви. Давайте танцевать, как в ту ночь, когда падали бомбы. — Де Флёрьё снова подхватил ее и повел по танцполу.
— Вы всегда были прекрасным партнером. И сейчас тоже. Кстати, теперь я — Рене де Бротонн.
— Ах да, конечно. Поверьте, я следил за вами все эти годы, дорогая. Вы рады замужеству и материнству?
— Даже меньше, чем ожидала, — призналась Рене.
— Я же говорил, вам надо было выйти за меня.
— Я не могла. И все вам объяснила, Пьер. Я дала слово отцу на его смертном одре.
— Да, и вы сдержали свое слово. Но вы же не обещали остаться с де Бротонном навсегда. У меня в делах блестящие перспективы, дорогая. Я работаю с Андре Ситроеном, занимаюсь открытием оптовых продаж автомобилей в Румынию, Турцию, Египет, Югославию[16] и Грецию. Надеюсь, наше предприятие ожидает большой успех. С теми деньгами, какие я теперь зарабатываю, я делаю полный ремонт замка Марзак. Жду не дождусь, когда вы его увидите.
— Вы так говорите, словно мы уже вместе.
— Да, ведь так оно и есть.
Этого оказалось достаточно, чтобы любовь Рене и Пьера вспыхнула вновь и они признали, что с первой встречи им суждено быть вместе и ничто не может их разлучить. Она сдержала клятву, данную отцу. Два месяца спустя Рене ушла от мужа, Ги де Бротонна, оставила детей — двухлетнюю Мари-Бланш и годовалого Тото, — сбежала к очаровательному однорукому Пьеру де Флёрьё.
КНИГА II
МАРИ-БЛАНШ
1920–1966
Ле-Прьёре
Ванве, Кот-д’Ор
1
Я отчетливо помню свое зачатие, происшедшее во время первого короткого супружеского акта моих родителей на кровати с балдахином, на белых простынях с кружевами, теплой бургундской ночью весной 1920 года. Пьяная сперма папà, семя моей погибели, сталкивается с холодной и равнодушной яйцеклеткой мамá. И от этого единения появляюсь я. Какие шансы у такого потомства?
Относительно того, кто мой отец, вопросов никогда не возникало, потому что я унаследовала крупный галльский нос отца, Ги де Бротонна, который постоянно напоминал моей матери об их коротком несчастливом браке, и она никогда не простила мне этого — ни брака, ни сходства. Одна из вечных загадок детства, преследующая нас на протяжении всей жизни: нас зачастую винят в ошибках родителей, корят за их неудачные браки, за наследование той или иной физической особенности, даже за наше рождение, будто мы просто в силу самого нашего существования соучаствовали в том опустошении, какое они учинили в собственной жизни.
Чтобы раз и навсегда истребить последний след первого мужа, мамà, когда мне сравнялось шестнадцать, отправила меня в Цюрих, в частную клинику, где знаменитый пластический хирург урезал мой отцовский нос до более женственных размеров. В ту пору я была еще по-детски наивна и втайне надеялась, что мамà будет больше любить меня, если я стану меньше похожа на папà.
Мои родители обвенчались 28 января 1920 года в парижской церкви Святого Августина, и на церемонии присутствовали многие знатные семейства Франции. Брак устроили родители, и особой симпатии, а тем паче любви жених и невеста друг к другу не питали. На свадебном банкете мой отец Ги напился с друзьями, мать же, у которой друзей было мало, провела вечер среди своей родни — кузенов, теток и дядьев. Сохранилось лишь одно свадебное фото невесты, папà на нем отрезан ножницами, и точно так же мамà отрезала его от своей жизни. Рене в своем свадебном наряде выглядит весьма несчастной. Той ночью, когда пьяный жених воинственно ломится в комнату невесты, он находит дверь на замке, а его требования открыть остаются без внимания. Конечно, ведь за запертой дверью она занимается любовью со своим дядей, виконтом Габриелем де Фонтарсом.
После короткого медового месяца в Биаррице, так и не став супругами, новобрачные уехали в охотничье поместье семейства де Бротонн в бургундском городишке Ванве, называлось оно Ле-Прьёре и было свадебным подарком родителей папà. Предшествующие поколения де Бротоннов превратили этот монастырь XVI века в элегантную загородную резиденцию и охотничье поместье с каретным сараем, конюшнями и псарней.
Ребенком, лежа в колыбели, я смотрела в мансардное окно детской на крутую красную пирамидальную крышу, один конек которой венчала отлитая из меди массивная кабанья голова, приобретенная кем-то из отцовских предков у известного в ту пору парижского скульптора. Могучее животное с огромными клыками, казалось, рвалось вон сквозь крышу. Вид у кабана был устрашающий, но, возможно, потому что знала его с первых мгновений сознания, я никогда его не боялась, наоборот, явственно чуяла, что он друг и защитник, бдительно охраняющий нашу семью и наш дом. В углу на фронтоне другой крыши прямо под кабаньей головой располагалась каменная скульптура поменьше и поспокойнее — блаженный святой Франциск, вероятно помещенный туда монахами еще при постройке монастыря. Но именно кабанья голова, царившая над двором словно языческий идол, воплощала более позднюю, охотничью тему, и папà, теперешний владелец, был в череде своих предков следующим, кому надлежало скакать верхом в сопровождении собак, гоняясь в бротонновских лесах за оленями и дикими кабанами.
Я родилась 7 декабря 1920 года в частном родильном доме
Папà, напротив, не любил город и обожал жизнь сельского помещика и спортсмена. Из Ле-Прьёре он выезжал крайне редко, предпочитал, чтобы друзья приезжали к нему. Их охотничьи уикэнды в Ванве стали легендарными пирами; в основном это был мужской мир, и жили они как феодальные сеньоры, а Ле-Прьёре был для папà феодальным поместьем. Ги не возражал против частых отлучек жены, ведь Рене терпеть не могла его самого, а равно обжорство и беспробудное пьянство кутежей по выходным, и он был рад, что не придется терпеть перед друзьями ее нескрываемое презрение.
Меня вскормила кормилица, которая затем стала гувернанткой, крепкая молодая крестьянка по имени Луиза, с отвисшими грудями, «похожими на вымена», как говорила мамà. В 1920-м среди знати все еще было принято нанимать деревенских кормилиц, и моя мать, в этом смысле человек старой школы, наняла ее, чтобы не портить форму своей прекрасной груди. «Это же совершенно естественно, — объясняла она, — Бог создал некоторых женщин на свете исключительно для кормления младенцев. И потому снабдил их соответствующей грудью. Но женщины нашей семьи к этой категории не относятся».
Помимо заботы о своей груди, мамà явно наняла Луизу, чтобы не быть привязанной к Ле-Прьёре и постоянным требованиям голодного младенца. В результате куда большая часть моего детства прошла в обществе этой кроткой «коровы», как мамà звала Луизу, а не в обществе родной матери, которая постоянно либо находилась в отлучке, либо собиралась отлучиться. Иные из самых ранних моих воспоминаний о Рене в Ле-Прьёре — вид из колыбели на ее удаляющуюся спину да шорох платья, когда она выпархивала из комнаты. Однако мне было вполне хорошо; мой колыбельный мирок, кабанья голова — защитница на крыше и молочная грудь Луизы — больше ничего и не требовалось для чистейшего счастья, какое вообще выпало мне в жизни.
Мой младший брат, Тото, родился весной 1921-го. Мне было год и три месяца, и я охотно делила с ним щедрые груди Луизы; на двоих нам более чем хватало.
Весной следующего года мамà окончательно сбежала из Ле-Прьёре, «посреди ночи», с дядей Пьером, как гласит легенда. Для городишки вроде Ванве это был огромный скандал, и его обитатели, многие из которых в ту пору даже не родились, еще и три четверти века спустя обсуждали это событие, будто случилось оно на их памяти, а не на памяти их родителей, дедов и бабок. «Да, сударь, — скажет в городском сквере через тридцать пять лет после моей смерти пожилой мужчина моему сыну Джимми, когда тот приедет в Ванве в поисках Ле-Прьёре и каких-либо следов своей матери. — Именно здесь, вон он, маленький замок у въезда в городок, — говорит этот старик, указывая через улицу на Ле-Прьёре, к тому времени заброшенный и разрушающийся за своими каменными стенами. — Здесь жил господин Ги де Бротонн, чья первая жена, госпожа Рене де Бротонн, сбежала с графом Пьером де Флёрьё. — И, кивнув и доверительно понизив голос, будто сообщая свежий лакомый кусочек деревенских сплетен, добавляет: — Я был мальчишкой, но помню все, словно случилось это вчера. Граф приехал на белом „ситроене-торпедо“, новейшей модели, мы такой никогда не видали. Нас разбудил звук мотора, и мы распахнули ставни и увидали, как мадам де Бротонн укатила с ним посреди ночи, бросила в Ле-Прьёре двух малюток с отцом. Сущий скандал на всю деревню, уверяю вас, сударь».