Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 45)

Полуночная рождественская служба состоялась в разгар бури в полуразрушенной часовне барского дома, ветер завывал во всех щелях и дырах разбитых каменных стен, а сквозь худую крышу виднелись звезды. Мелкие ошметки штукатурки, сорванные ветром с потолка, точно снег, падали на младенца Христа в яслях. Какая-то старушка извлекала из старинного фортепиано тонкий ручеек мелодии, еле слышной за ревом бури, а фермеры и господа пели: «Родилось дитя!» — и их голоса храбро поднимались над ураганом.

К концу третьей мессы буря утихла, и на часовню опустилась внезапная тишина. Когда прихожане под звон колоколов высыпали наружу, высокие тополя уже не раскачивались от ветра, замерли в недвижности, а за ними висела серебряная луна, рисуя во дворе их черные тени, даже фермерские собаки, словно из почтения, прекратили свой неумолчный лай.

Крестьяне, почти полностью спрятав лица под тяжелыми шерстяными капюшонами, зашагали по домам, клацая своими сабо по мостовой и тем создавая странную неслаженную музыку. Когда проходили мимо задней двери господского дома, они чуяли запахи снеди — кровяной запеканки, горячего шоколада, ванильных блинчиков — и позднее, в собственных лачугах, жуя черный хлеб да вареные каштаны и запивая их сладким сидром, вздыхали и качали головой. «Господь и впрямь любит богачей, — говорили они, а немного погодя, ведь надежда единственное утешение бедняков, всегда оптимистично добавляли: — Но будущий год наверняка будет лучше минувшего».

Хотя Рене вовсе не хотела быть крестьянкой, ее всегда завораживала крестьянская жизнь. Еще ребенком в Ла-Борн-Бланше она любила проводить время среди прислуги. И теперь, отчасти потому, что в этой отдаленной бретонской усадьбе было почти нечего делать, вторым ее любимым занятием стало — сидеть на кухне с кухаркой Урсулой, как раньше, долгими часами, проведенными в компании обожаемой Тата. Особенно ей нравилось заходить на кухню по средам, когда пекли хлеб. Урсула была девушка дородная, крепко сбитая, и Рене с удовольствием наблюдала, как ее мускулистые загорелые руки месят большущий колоб белого теста, поднимают его, бросают на присыпанный мукой каменный стол, охаживают кулаками. Когда в конце концов круглый золотистый каравай доставали из печи, Урсула отрезала Рене толстый ломоть и намазывала его чесночным маслом; Рене казалось, что она в жизни не едала ничего вкуснее.

Пока девушка трудилась, Рене расспрашивала ее и с изумлением узнала, что Урсула — одна из двадцати двух отпрысков, рожденных от одной матери и одного отца, причем все дети были живы-здоровы.

— Но это невозможно, Урсула! — воскликнула Рене. — Ни у кого не бывает двадцать два ребенка! Да и как бы твои родители могли прокормить столько голодных ртов?

— Мы очень бедные, — согласилась девушка, — но справляемся. А если вы мне не верите, мадемуазель Рене, приходите к нам как-нибудь в воскресенье. Я познакомлю вас с родителями и братьями-сестрами; некоторые, понятно, на войне, а кое-кто из старших уже уехал от нас, обзавелся своей семьей. Так что боюсь, всех вам не пересчитать.

— Я тебе верю, Урсула. И считать мне их незачем. Просто это кажется невероятным. Я вот вообще не хочу заводить даже одного ребенка, а уж тем более двадцать два!

И вот через две недели Урсула и Рене пешком отправились к кухарке домой. Франсуаза пренебрежительно оказалась от приглашения Рене составить им компанию.

— С какой радости мне идти с вами? — спросила она. Крестьяне живут в лачугах, они не моются, у них вши и клопы, они необразованны, книг не читают, едят все, что под руку подвернется. Скажи, Рене, что тебя так привлекает в их жизни? Лично у меня есть на воскресенье куда более интересные занятия, чем осматривать норы бретонских кроликов.

— Мне просто хочется своими глазами увидеть, как они живут, — ответила Рене, — потому что это побудит меня молиться и благодарить Бога за хорошую судьбу.

Вешний день выдался погожий, легкий ветерок гулял по еще голой земле, но кое-где из почвы уже пробивались зеленые ростки. Ласковый воздух полнился ароматом белых цветов на живых изгородях вдоль проселка, за которым до горизонта простиралось обширное, безлесное болото. В этих бесплодных местах росли только орляк, вереск да утесник.

По дороге к Урсулиным родителям девушки вышли к развалинам феодального замка, от которого сейчас осталась лишь груда обломков — земля, камни, битая черепица, укрытые ежевикой и ядовитой сорной травой. Несколько гнилых балок еще торчали из мусора, точно ребра доисторического зверя. Урсула мимоходом перекрестилась.

— Когда-то здесь жили наши хозяева, — печально сказала она. — Пресвятая Дева Мария, только подумать, эти грязные собаки, синие, убили наших господ и разрушили их крепость.

Рене с удивлением воззрилась на девушку. Под капюшоном лицо Урсулы светилось бессмертной ненавистью к революционерам, «синим», как их называли, будто она сама едва избежала участи заживо сгореть вместе с «господами» сто двадцать лет назад.

— У меня прямо кровь в жилах закипает, когда я думаю об их предательстве, — сказала Урсула.

— Ты роялистка, Урсула? — спросила Рене, прежде никогда не встречавшая крестьян-роялистов.

— Конечно, — ответила девушка, столь же удивленная вопросом. — Все бретонцы — честные люди и роялисты. Авы нет, мадемуазель Рене?

— Конечно, я тоже, мой отец — граф. Те же синие, о которых ты говоришь, рубили головы моим предкам. Франция уже никогда не стала прежней.

— Видит бог, это правда. — Урсула опять перекрестилась.

Наконец они подошли к большой лачуге на краю болота. Пожилой мужчина в латаной выцветшей одежде сидел на стуле возле двери, что-то вырезал ножом из куска дерева.

— A-а, Урсула, наконец-то пришла, — сказал он. — Мамаша будет рада увидеть тебя.

— Добрый день, отец, — поздоровалась Урсула. — Я привела с собой барышню из Парижа, про которую вам рассказывала.

— Как поживаете, барышня, — сказал крестьянин, вставая и с вежливым поклоном снимая шапку.

Несколько поросят с визгом выскочили из крытой соломой лачуги, а за ними — стайка грязных ребятишек. Затем появилась мать Урсулы, щурясь на бледное весеннее солнце. Маленькая, темнолицая, морщинистая, согбенная годами, она несла на руках младенца, очевидно последнее прибавление семейства. Она сердечно поздоровалась с Рене, пригласила ее в дом, предложила лучший стул. Потом, поставив на лавку бутылку вина и несколько стаканов, сказала:

— Окажите нам честь, выпейте с нами стаканчик смородинной. Согреетесь, и вам станет хорошо.

— С радостью, мадам, спасибо.

В темной лачуге с низким потолком воняло навозом, животными и человеческими запахами, смешанными с тяжелым духом вареной капусты. Всего две комнатушки, обе грязные, в одной — кухня, где они сейчас сидели и где в углу стояла родительская кровать; в другой — кровати и матрасы, на которых спали дети. Рене не представляла себе, как они все здесь помещаются, и вспомнила, как Франсуаза однажды обронила: «Говорят, в Бретани девственница — девятилетняя девчонка, которая бегает быстрее братьев».

Когда хозяева и гостья уселись, Рене достала из кармана пальто кошелечек с мелочью.

— Я кое-что принесла детям, — сказала она, и все отпрыски сгрудились вокруг нее, расхватывая жадными руками мелкие монетки, которые она раздавала. Каждого, кто к ней подходил, старик-отец гордо называл по имени, и Рене похвалила, что все дети с виду крепыши.

— Деревенское житье santeux, — сказал отец, используя старинное крестьянское слово. — А мать здоровья — бедность. У меня никто из ребятишек не помер. Да и вообще, мне всегда очень везло. Другие мои дети воюют или женаты. Признаться, я иной раз теряю им счет, но жена точно знает, их двадцать два. Понимаете, барышня, — добавил он с озорной усмешкой, — развлечься-то надо, вот я и делаю детишек.

Урсула густо покраснела от вульгарности отца:

— Ox, барышня, вы уж не серчайте на него.

— Здесь не за что извиняться, Урсула, — сказала Рене. — Я не стесняюсь подобных вещей.

Так прошла вторая половина дня, на Рене произвел большое впечатление добродушный стоицизм, с каким эти люди терпели убожество своей крайней нищеты. Ей открылось, насколько мало сделано в этом уединенном и забытом краю, чтобы улучшить жизнь крестьян, почти не изменившуюся со времен Средневековья. И хотя, подобно своему отцу, графу, была убежденной роялисткой, она бы, пожалуй, могла простить дикарскую ярость синих, которые убили ее предков и были отпрысками таких же точно бедняков, как вот эти.

Под вечер старая крестьянка на прощание вручила Рене корзиночку яиц.

— Ну что вы, мадам, — сказала Рене, удивленная ее щедростью. — Я не могу принять ваш подарок. Вашим детям самим необходимы яйца.

— Добрая барышня, — сказала старая крестьянка, — я не могу отпустить вас с пустыми руками. У нас в деревне так не принято. Яйца вкусные и свежие.

Урсула быстро зашагала прочь, чтобы их не догнали злые духи. Но когда они в сумерках шли по проселку, оглянулась и вдруг воскликнула:

— Бегите, мадемуазель, бегите! Нас преследует мой брат Элуа. Если он нас догонит, то свалит в канаву.

Перепуганная Рене бросила корзинку с яйцами и припустила со всех ног. Обе не останавливались, пока не добежали до господского дома; к тому времени уже почти стемнело.