Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 44)
За угловым столом, как показалось Рене, обретались французские дезертиры, сидели в одиночестве, пили вино и курили, опустив головы. Их поведение составляло резкий контраст с веселым настроем басков, которые смеялись, пели и танцевали, хлопали в ладоши и притопывали. В Испании был мир, и французы, сгрудившиеся в полутьме за угловым столом, казались яркой метафорой мрака войны, нависшего и над их народом.
— Тут пахнет коровами, — сказала Франсуаза Рене тихонько, чтобы не слышали хозяева.
— Ну и что? Какая разница? Смотри, как всем весело. Давай и мы веселиться! Мне не терпится потанцевать!
— Ни слова о дезертирах, — шепнула им Катталин. — Здесь это щекотливая тема. Вас могут принять за шпионок и перерезать вам горло.
— Прелестно, — сказала Франсуаза.
Гого и Бакар притихли. Они были моложе многих танцующих мужчин и слегка оробели под не особенно дружелюбными взглядами некоторых из них. Деревенские явно представляли собой племя замкнутое, сплоченное и к незваным пришельцам относились с подозрением. Рене показалось, что этому безусловно мужскому миру присуще некое коренное отличие, ведь здешним мужским миром властвовали сильные женщины. Наверно, подумала она, запах коров, который почуяла Франсуаза, не просто смесь запахов мужских и женских гормонов, разгоряченных страстью; ей он напомнил запах ее и Габриеля спальни в Арманте после долгой ночи любви.
Вскоре после их прихода двое мужчин встали от ближнего столика, молча схватили обеих в крепкие объятия и закружили в танце. Только что вспомнив Габриеля, Рене весело представила себе, с какой яростью и бессильной ревностью он смотрел бы, как она танцует с другим. Бросить вызов баскам он бы не посмел, как и бедняги Гого и Бакар, которые сидели за столом и уныло пили вино, притворяясь, будто не замечают, что их девушки танцуют с другими.
И Рене, и Франсуазу быстро захватило волнующее фанданго. К гитаре и кастаньетам присоединились певец и барабанщик, музыка и танец набирали страсти, и некоторые парочки в пылу эмоций покинули зал и вышли на улицу, чтобы завершить свой танец на прохладной мягкой лесной земле.
Рене и Франсуаза танцевали без передышки, тяжело дыша, раскрасневшись, широко улыбаясь и хохоча. Иные из местных девушек вдруг перестали радоваться появлению экзотических француженок у них на танцах. Они завидовали стильным платьям от парижских кутюрье и сшитым на заказ жакетам, каких в жизни не видали, ведь на фоне этаких нарядов их собственные доморощенные платья выглядели так чудно и старомодно. Притом их односельчане-мужчины вконец увлеклись француженками и, соперничая друг с другом, стремились с ними потанцевать. Время шло, и под воздействием вина между мужчинами начали возникать мелкие стычки. В итоге очень высокий смуглый мужчина выхватил Франсуазу из объятий партнера и, словно медведь, увлек ее в сумасшедшем круженье.
— Эстебе! — крикнул бывший партнер Франсуазы. — Сукин ты сын! Оставь эту девушку или я распорю тебе брюхо и вышвырну кишки на солнце! Неудивительно, что твоя жена сбежала к Эль-Матадору, паршивый рогоносец!
Услышав это, высокий мужчина остановился и выпустил Франсуазу из рук. Спокойно и с некоторой церемонностью скинул свое болеро, обмотал вокруг левой руки и медленно вынул из ножен на бедре маленький кинжал.
— Ты, Алесандро, — проговорил он, направляясь к обидчику, — сдохнешь как бешеная собака.
Тут Катталин схватила Рене и Франсуазу за юбки и оттащила от разъяренных мужчин.
— Лучше всего вам сейчас уйти, — сказала она, делая знак Гого и Бакару. — Гого переведет вас через границу.
Когда они шли к двери, мужчины грозно кружили один возле другого, а рядом уже начались драки меж их сторонниками.
Четверо молодых людей со всех ног помчались через лес.
— Безумцы, дезертиры и дикари! — возбужденно кричала Рене. — Потрясающая ночь! Где еще найдешь такое собрание жуликов и головорезов!
— Да еще и красавцев! — согласилась Франсуаза. — Я уже была готова выйти на улицу с моим баском, а теперь никогда его не увижу.
— С твоим баском? — оскорбился Гого. — Мне казалось, твой баск — я.
— Нет, дорогой, — ответила Франсуаза. — Ты — мой мальчик-баск. А он был мужчина-баск, и ты правильно делал, что сидел за столом и ждал меня. Я не в обиде. Как мы все видели, с этими мужчинами шутить нельзя. Но я все же предпочитаю тебя.
Небо на востоке уже светлело, и ветер развеял туман над горами.
— Будем надеяться, что твоя тетя и мадемуазель Понсон крепко спят, — сказала Рене. — О дяде Луи можно не беспокоиться, я уверена, он всю ночь провел с одним из своих дружков. Во всяком случае, он не станет нас наказывать за такие приключения. Но вот дамы.
— Они мало что могут нам сделать, — пожала плечами Франсуаза.
— Разве что запретят вообще выходить из дома.
— А мы сбежим, как обычно.
Церковные колокола и во Франции, и в Испании зазвонили к заутрене, будто соперничали друг с другом, одинокий пастух в холмах затянул печальную песню. Когда Гого и Бакар высадили девушек на дороге в полукилометре от виллы и выгрузили их велосипеды, чтобы они могли спокойно продолжить путь, уже встало солнце.
Крагу-Верган, Бретань
1
В начале лета 1916 года результат Ютландского морского сражения между британским и германским флотом еще оставался неопределенным, а немыслимая бойня на Сомме и под Верденом уже шла полным ходом. На юге о войне свидетельствовало главным образом то, что на улицах становилось все больше вдов в трауре, под вуалями и все больше сирот, а в лазареты Биаррица бесконечной чередой тянулись эшелоны с ранеными, искалеченными и увечными солдатами. И пожалуй, это еще были счастливчики, уцелевшие.
В убежище Сан-Суси Рене и Франсуаза были в общем-то отрезаны от реальности войны и худших новостей с фронта. По крайней мере, списки потерь, публикуемые в газетах, казались совершенно немыслимыми, а потому не вызывали доверия, многие считали, что из любви к сенсациям журналисты просто преувеличивают. Лишь позднее, спустя несколько лет по окончании войны, выяснилось, что эти первоначальные сведения о количестве убитых и раненых на самом деле были очень занижены. Кто мог представить себе, что только в кошмарной одиннадцатимесячной битве Франция потеряет убитыми и ранеными 370 000 человек?
И вот однажды этой осенью агент из ведомства по недвижимости приехал в Сан-Суси и сообщил мадам де Гранвиль и дяде Луи, что вилла продана и по истечении арендного срока, то есть через месяц, им придется ее освободить. Поскольку же на юг, подальше от фронта, выехало множество богатых семейств, найти другое подходящее жилье поблизости от Биаррица оказалось невозможно, и после долгих раздумий решили, что обе девушки в сопровождении мадемуазель Понсон отправятся к деду и бабушке Франсуазы в Бретань, а мадам де Гранвиль — к племяннице в Пуату.
К чести дяди Луи, он отказался оставить своих «мальчиков» в лазарете.
— Их сейчас больше, чем когда бы то ни было, — сказал он Рене, — и я не могу бросить их, сбежать куда-нибудь на безопасную ферму. Ну что бы я стал там делать? Твой отец меня одобрит, и он узнает, что ты в Бретани, в безопасности. Я найду в городе квартирку и оставлю у себя Матильду.
И несколько недель спустя Рене, Франсуаза и мадемуазель Понсон сели в Биаррице на парижский поезд. Постоянно ходили слухи, будто немцы готовятся бомбить столицу, так что об остановке там не было и речи. Они просто проехали на другой вокзал и сели на нантский поезд, а в Нанте переночевали в запущенной, кишащей клопами привокзальной гостинице.
Наутро все три, в следах болезненных укусов, погрузились в примитивный поезд, который доставит их в далекое сердце Бретани; и это путешествие грозило затянуться до бесконечности, оттого что через каждые несколько километров машинист останавливал поезд, чтобы он сам и его команда могли выпить сидра с многочисленными друзьями, которые сидели под деревьями вдоль дороги. Затем в полдень последовала двухчасовая стоянка, чтобы изрядно подгулявшая команда проспалась и могла сызнова приступить к выпивке.
Лишь около девяти вечера поезд добрался до обветшалой сельской станции на краю болот, где в щебенке между шпалами росли папоротники, а единственная простенькая вывеска, прибитая к маленькой сараюшке, коротко сообщала: ВОКЗАЛ. Там их встретили дед и бабушка Франсуазы, господа дю Рюффе, пожилая пара в бретонских костюмах середины XIX века. Почти весь пол в экипаже занимала старая овчарка, которая храпела и пускала газы, пока они тряслись по ухабистой дороге через болота; кроме этих звуков, здесь слышалось лишь кваканье лягушек да вопли одичалых кошек.
— Здесь есть какие-нибудь развлечения? — нервно прошептала Рене, зябко ежась от холодного и сырого бретонского воздуха, такого неприятного после тепла и солнечного света Биаррица.
— Разве что вязание у очага, — отвечала Франсуаза.
2
Вскоре подошло Рождество 1916 года. К тому времени Рене успела полюбить старую чету — мадам дю Рюффе, суетливо-нервную и властную, но добросердечную, и ее мужа, на первый взгляд неприветливого и слегка ворчливого, однако в глубине души очень милого, как выяснилось, когда она узнала его поближе. Часами Рене сидела в конюшне, в маленькой мастерской старика, молча наблюдая, как с помощью разных инструментов и токарного станка он делает красивые загадочные вещицы — приспособления, чтобы открывать ворота или ловить ворон, хотя зачастую Рене вообще представления не имела, зачем они нужны, но не спрашивала, опасаясь нарушить сосредоточенность старика.