Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 47)
Рене надеялась, что ее подруга Франсуаза поедет с нею в Париж, но господин дю Рюффе категорически отказался отпустить внучку.
— Она представляет мой род, мое наследие! — вскричал он. — Наши корни в Бретани, и здесь, на бретонской земле, мы останемся. Нет, я не отпущу ее от себя. Ради нее я готов биться до последней капли крови хоть с самим нечистым!
В итоге, хотя Рене считала, что со стороны стариков крайне эгоистично держать молодую девушку в уединении здешних безлюдных болот, господин дю Рюффе настоял на своем. Да и самой Франсуазе не хватило духу оставить деда и бабушку. В день отъезда девушки со слезами попрощались на маленьком сельском вокзале, куда вместе приехали год с лишним назад. Бедняга Элуа, одинокий поклонник Рене, тоже пришел, с охапкой ракитника в руках — прощальным подарком той, кого он любил издалека.
— Господи, опять ты здесь, — сказала Рене, — и опять с подарком. Какой прелестный букет! Вот, возьми, пожалуйста, эти десять франков.
Но Элуа, как всегда безмолвный, отказался от денег; как бы бедны ни были он и его семья, десять франков не утешат его в безответной любви. Рене поблагодарила парнишку поцелуем в щеку, и он, горько плача, ушел восвояси.
— Я всегда говорила тебе, что Элуа в душе хороший, — сказала Рене Франсуазе. — Как грустно расставаться со всеми.
— Что мне здесь делать без тебя? — спросила Франсуаза.
— Вязать у камина, — ответила Рене, вспомнив, как они приехали сюда много месяцев назад. — Обязательно приезжай к нам в Париж, как только сможешь, дорогая.
Шел дождь, как часто бывает в Бретани, и Рене махала из окна вагона господам дю Рюффе и Франсуазе, которые стояли на шатком перроне, глядя ей вслед. Затем допотопный скрипучий поезд пополз по рельсам через мокрый ландшафт. На сыром пастбище стадо пегих коров, перепачканных навозом, шагало на дойку, повесив головы, тощие и унылые, — настоящие бретонские коровы.
— Ну же, Рене, — сказала мадемуазель Понсон, сидевшая рядом, — возьмите себя в руки. Ехать в Париж — это не печаль, вы же мечтали вернуться с тех самых пор, как мы уехали. И скоро вы встретитесь с отцом.
— Вы правы, я знаю, — ответила Рене. — Но при всей глупости этих стариков, я очень к ним привязалась. Они мне ближе, чем родные дед и бабушка. И, конечно, Франсуаза мне теперь как сестра. Наверно, я слишком много скиталась в жизни, ведь всякий раз, как я куда-то уезжаю и покидаю других, сердце у меня разрывается. Мне кажется, будто люди все время меня покидают или я их. Мне не нравятся перемены, мадемуазель Понсон. Я люблю постоянство.
— Привыкайте к переменам, дитя мое, — сказала гувернантка. — В жизни ничто не остается постоянным.
Париж
1
С вокзала Монпарнас Рене и мадемуазель Понсон на такси поехали в «29-й». Было раннее свежее октябрьское утро, Париж только-только просыпался: женщины в газетных киосках раскладывали газеты и журналы; девушки в цветочных магазинах выставляли на тротуар тележки, полные ярких букетов; воробьи с громким чириканьем скакали в водостоках, разыскивая крошки. Кроме нескольких памятников, укрытых мешками с песком, и нескольких отрядов французских пехотинцев, устало шагавших по улице, все в жизни города казалось до странности нормальным. Внешне Париж совершенно не изменился, и Рене чувствовала себя так, будто и не уезжала.
Но когда они остановились на перекрестке, Рене заметила на тротуаре перед кафе группу американских солдат. На них была новенькая форма цвета хаки, такая аккуратная и современная по сравнению с наполеоновскими мундирами ее соотечественников, что девушка даже растерялась. Американцы смеялись, пытаясь прочитать написанное на доске меню, и несколько парижан остановились, чтобы помочь им в благодарность за их присутствие в городе, смеялись и шутили с солдатами. Какие же они молодые, эти американцы, какие здоровые и веселые, какие невинные, открытые, доверчивые, зубы сверкают белизной, а форма чистенькая, отутюженная — Рене смотрела на них как на экзотических пришельцев из другого мира. В этот миг она осознала, до чего измотаны и подавлены ее собственные солдаты, ее собственный народ, ее собственная страна за три года бесконечной войны. Однако присутствие американцев в городе, казалось, сулило новую надежду, новую кровь, новое начало.
Как всегда, встреча со старыми слугами в «29-м» была радостной, особенно потому, что Рене очень долго никого из них не видела. Она слышала, что внуки Ригобера погибли в первые дни войны, и старый конюх-шофер сильно постарел от этой потери, усох и согнулся, седые волосы поредели.
— Ах, мадемуазель Рене, — сказал он, печально качая головой, — несправедливо, что мальчики умирают в расцвете юности, меж тем как их старый дед продолжает жить. Страны должны посылать на войну стариков. Невелика потеря, если их убьют. И войны будут кончаться куда быстрее, и мы снова будем пить аперитивы с нашими врагами. Вы же понимаете, старикам воевать неинтересно, только продажные старые политиканы любят посылать детей на смерть. Однажды война кончится, и пусть сейчас это кажется совершенно невозможным, мы с бошами опять станем союзниками, а то и друзьями. Но тысячи и тысячи мальчиков вроде моих внуков, с обеих сторон, не воскреснут, останутся мертвы, жизнь украдена у них навсегда. А ради чего? Ради чего, я вас спрашиваю? Чтобы мы все могли опять стать друзьями?
— Ради Отечества, — ответила Рене и тотчас осознала, что говорит точь-в-точь как ее отец, граф, в своем патриотическом порыве. — Ради свободы нашей родной страны. За границей, в Испании, видела французских дезертиров, Ригобер. Представь себе, какой стыд иметь ребенка-дезертира. Твои внуки пали смертью храбрых, защищая свою страну.
— Они погибли в холоде, сырости и страхе, — возразил старик. — Я бы предпочел, чтобы они дезертировали, мадемуазель Рене, ведь тогда бы они были живы — чтобы любить, смеяться, жениться, иметь детей, иметь внуков. — Ригобер заплакал. — Мне будет недоставать этих мальчиков каждую минуту каждого дня до конца моих дней. А осталось мне немного, и тогда я перестану их оплакивать.
Тата и Адриан тоже показались Рене постаревшими, Тата была уже не такая крепкая и сильная как когда-то, кожа на всем теле обвисла, точно плохо подогнанное платье, а Адриан, всегда худощавый, сейчас выглядел прямо как живые мощи. Долгая кровавая война явно буквально съела многих французов.
Снова водворившись в «29-м», мадемуазель Понсон решила, что Рене пора возобновить обучение.
— Вы совершенно не знаете искусство, — сказала гувернантка, — поэтому мы будем дважды в неделю ходить в Лувр. Большинство коллекций по-прежнему на месте. Еще я думала записать вас на литературные курсы господина Белиссара. Пора вам немножко приобщиться к культурной жизни.
— Господи, зачем? — запротестовала Рене. — Люди, которых я знаю, обсуждают только свои владения, лошадей да скандалы. Их жизнь не имеет касательства к интеллекту и к пониманию искусства. Культурные идеи, какими вы собираетесь меня закидать, будут словно горячая картошка; никто из знакомых не сумеет с ними совладать.
— Даст бог, после войны, — сказала гувернантка, — как я верю, все изменится. Весь мир заинтересуется живописью, музыкой, литературой… и бедняками тоже.
— Какие у вас романтические идеи! — воскликнула Рене.
— Я горячо в это верю, — продолжала мадемуазель Понсон. — Мне представляется лучший мир, с большим идеализмом и меньшими капиталами. В коммерции будет меньше тиранов, и меньше угнетенных людей будет жить на жалкие гроши, лишь бы не умереть с голоду. Франция, знаете ли, должна найти способ уравнять шансы для всех. Надо найти возможности облегчить тяжкую участь бедняков.
— Люди не несчастны, если никогда не знали ничего лучше, — сказала Рене.
— Вздор. Чистейший вздор. Все эти же давние, набившие оскомину резоны, какими богачи всегда оправдывали угнетение бедных. Даже самая паршивая собака, барышня, отличит бифштекс от куска черствого черного хлеба — независимо от того, довелось ей пробовать бифштекс или нет.
— Всегда одни будут страдать и бороться, а другие — процветать. Таков мир, и таким он был всегда. Во всяком случае, богачи не все плохие, многие весьма милосердны.
— Да, но кому нужны подачки? — спросила мадемуазель Понсон. — У хлеба филантропии жесткая корка, его никто не любит. Люди просто хотят иметь шанс жить достойно своими собственными усилиями. Может быть, трудно поверить в социальное равенство, но я верю в равенство возможностей. Понимаете? И по-моему, в идеальном мире государство должно стать банкиром бедняков.
— Но это социализм, дорогая мадемуазель Понсон.
— И что? Иисус Христос, как мне кажется, был величайшим социалистом на свете. Так давайте же последуем его примеру и станем социалистами.
— В моей семье социализм всегда считали кошмаром. Папà говорит, что, если социалисты придут к власти, нас всех снова отправят на гильотину. Я спрашиваю вас, почему всегда именно мы, бывшие, должны идти на гильотину? По-моему, случись новая революция, головы лишатся люди разных сословий. Может быть, это несколько уймет ваш радикализм. Каждому человеку дорога его голова, мадемуазель Понсон, богатому ли, бедному ли.
— Какая же вы глупышка, — сердито сказала гувернантка, — родились с серебряной ложкой во рту. Неужели не понимаете, что революции происходят как раз из-за того, что верхушка общества ведет себя неправильно? Привилегированный класс не может ясно видеть сквозь пелену своих огромных состояний и порой их теряет, но мне их совершенно не жаль.