Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 31)
— Потому что я тоже люблю другую.
Дворцовый музей занимал анфиладу из семи помещений, в каждом из которых размещался определенный период искусства, причем в коллекции паши было представлено все — от древнеегипетского до современного американского искусства, включая подлинники таких мастеров, как Микеланджело, Рембрандт и Вермеер.
— Коллекции вашего отца место в Лувре! — с восторгом воскликнула Рене.
— Поверьте, они были бы рады получить ее.
Как и подозревала Рене, Габриель не собирался надолго оставлять ее и Бадра одних и вскоре отыскал их в музее.
— Пора возвращаться в Армант, — сказал он Рене, явно по-прежнему пребывая в дурном настроении.
— Сегодня? Я думала, мы уедем завтра утром.
— Я передумал и распорядился заложить карету.
Виконт взял Рене за плечо и увел прочь, не сказав принцу ни слова. А тот с глубокой печалью проводил их взглядом.
— Как грубо вы обошлись с этими добрыми людьми, Габриель, — сказала Рене. — После всего, что они для нас сделали.
— Кто сказал тебе про Алинду?
— Не помню.
— Лгунья!
— Если и так, то мне было у кого учиться.
— Я отослал Алинду, потому что больше не нуждался в ее услугах.
— В деревню посреди пустыни? Прекрасная награда верной служанке. Девушке, что служила вам десять лет, еще когда была ребенком. Служила вашим прихотям. Вы ведь каждого вышвыриваете, Габриель, верно?
— Вы, барышня, получите хорошую взбучку, как только мы приедем домой. И за вашу дерзость, и за неповиновение. Будьте уверены.
— А турецкая принцесса поедет с нами?
3
Тем вечером на обратном пути в Армант в карете почти все время царило молчание. Дурное настроение Габриеля, как бывало часто, сменилось обычным спокойствием, буря миновала. Мисс Хейз сидела напротив любовников, которые предавались страстным объятиям. Разговор об увольнении гувернантки как будто бы тоже отошел в прошлое, ведь мисс Хейз была по-прежнему нужна, чтобы присматривать за Рене, когда виконт уезжал в Каир или занимался чем-нибудь еще.
Позднее тем вечером Габриель в спальне сообщил Рене, что через несколько дней ее родители возвращаются в Париж, а она, как и планировалось, остается с ним в Египте, ожидая бракосочетания, которое состоится через полгода. Рене ужасно обрадовалась и этому известию, и тому, что больше незачем прятаться от матери, словно беглянке.
Словом, жизнь в Арманте более-менее вернулась в нормальную колею, во всяком случае, в той мере, в какой подобную жизнь можно назвать нормальной. Габриель и Рене возобновили регулярные поездки по плантациям, эпизодические визиты в Каир, уроки Рене, бухгалтерские занятия в конторе, поцелуи, ласки и ночи «восточной любви», которые бедная мисс Хейз, теперь полностью соучастница их романа, отмежевывала от своей совести, надевая маску на глаза и затыкая уши.
Рене в эти дни была счастливее, чем когда-либо, возможно, это время вообще было самым счастливым в ее жизни. Теперь она стала во дворце непререкаемой королевой, единственной женщиной виконта. Армант был ее королевством, и челядь относилась к ней уже не как к юной любовнице хозяина, но как к госпоже. У нее появились свои личные
Всего через неделю-другую по почте пришли два письма из Франции. Габриель оставил их на столе, на виду, будто нарочно затем, чтобы Рене их увидела. Одно было от парижского агента виконта, человека по фамилии Дюгон, другое — написано рукой, незнакомой Рене. Тот вечер после ужина ничем не отличался от всех прочих, за исключением запаха озона в воз-духе, предвещавшего близкую грозу, громовые раскаты которой уже грохотали вдали над Нилом. Габриель, по обыкновению, занимался счетами, Рене делала свои уроки. Неожиданно виконт поднял голову.
— Тебе надо собрать свои вещи к отъезду, — холодным деловым тоном произнес он.
— Мы уже возвращаемся в Каир? — спросила Рене. — Но почему? Мы же только-только приехали. А там так скучно. Здесь мне нравится больше.
— Нет, не в Каир, — ответил Габриель. — Ты едешь в Париж.
Остальное Рене поняла по его голосу.
— Без вас?
— Да, без меня.
— Нет! Вы сказали, что я останусь с вами. Я не хочу во Францию. Тем более в Париж. Мое место здесь. Вы же сами говорили: я теперь ваша единственная женщина.
— Да, но ты не можешь остаться здесь навсегда, похороненная в песках пустыни, девочка моя, — со вздохом сказал Габриель. — Пора тебе вернуться в реальный мир.
— В реальный мир? Мне казалось, мы создали здесь собственный мир? Я думала, вы хотели, чтобы я была с вами? Думала, мы поженимся?
— Боюсь, это более невозможно, — сказал виконт.
Рене ничком упала на диван и разрыдалась.
— Вы же говорили, что я могу остаться с вами, Габриель, — твердила она сквозь слезы, — что я принадлежу вам. Вы хотите заменить меня, да? Как заменяете обычно всех и каждого. Но только попробуйте заменить меня другой женщиной, я вам обещаю, что убью ее! Всех их убью.
Габриель встал из-за стола, сел рядом с Рене на краешек дивана. Из пустыни уже налетел ветер, предваряющий грозу, и одна из суданских прислужниц вбежала в контору, закрыла ставни. Комната погрузилась в полумрак. Служанка зажгла керосиновую лампу на столе и тихонько удалилась.
— Я не собираюсь заменять тебя, — сказал Габриель. — Не тревожься об этом, дорогая.
— Тогда почему? Вы говорили, мы поженимся.
— Перед отъездом из Египта твоя мать взяла с меня слово, что я не женюсь на тебе, пока мой брак с Аделаидой не будет официально признан недействительным. Если бы я не согласился на это условие, они бы забрали тебя с собой и отправили в Англию, в монастырь. Скажи спасибо, что я уберег тебя от этой участи.
— Почему вы ничего мне не сказали? И разве ваш брак еще не признали недействительным?
— Нет, Аделаида отказалась. Она всегда боялась, что, если согласится, я женюсь на твоей матери.
— Опять та же ложь, какой вы годами потчевали мамá. Это вы не желали, чтобы ваш брак признали недействительным, потому что вовсе не хотели жениться повторно. Вы не желали расстаться с состоянием Аделаиды.
— Как же ты цинична.
— Цинична? Оттого что больше не верю вашей лжи? А вы, Габриель, когда вы вернетесь во Францию?
— Пока не могу. Весь год придется разъезжать между Каиром и Армантом. Я должен заниматься плантациями, и ты прекрасно представляешь себе, сколько труда и внимания они требуют.
— Если уж возвращаться, то в Ла-Борн, а не в Париж. Там хотя бы мои лошади и собаки.
Габриель обнял ее за плечи и усадил на диване.
— Будь большой девочкой. Ты же знаешь, Ла-Борн продан. Ты не можешь туда вернуться. Сегодня пришло письмо от Дюгона. Он записал тебя в превосходную женскую школу в Париже. А жить ты будешь с родителями в «Двадцать девятом».
— Вы давно все спланировали, верно? Просто ждали, когда наскучите мной.
— Нет.
— Я не хочу жить с родителями. Хочу остаться здесь, с вами. Вы говорили, я могу остаться.
— Послушай меня. Второе письмо пришло сегодня от доктора ваших родителей в Париже. Он пишет, что, если мы с тобой поженимся, есть риск, что дети будут идиотами.
— Дети-идиоты? Прекрасная отговорка. И письмо доктора впервые заставило вас подумать об этом? Да ладно, Габриель, найдите другую дурочку, чтобы делить с нею свои ночи и послеполуденные сиесты. Заведите себе сколько угодно женщин, мне плевать. Теперь я знаю, вы держали меня здесь по одной-единственной причине: после того как вы отослали Алинду, вам была нужна другая наложница… подходящая для вас!
— Как быстро ты утратила невинность, — сказал Габриель, словно бы не замечая иронии этой реплики.
— Да, пожалуй, я теперь для вас чересчур взрослая и чересчур практичная, — ответила Рене с горьким смешком. — В нашей семейке быстро теряешь невинность, глядя на то, как все себя ведут — вы, и моя мать, и мой отец, да все вы. Это вы уничтожили мою невинность, Габриель. Вы ломаете все, к чему прикасаетесь. Уничтожаете каждого, к чьей жизни прикоснетесь. Вы никогда не любили мою мать и не любите меня. Вы никого не любите. Любите только себя.
Габриель неловко попытался обнять Рене, не столько ради примирения, сколько чтобы заставить ее замолчать, не слышать этих слов правды.
Она со всей силы оттолкнула его и прошипела:
— Не трогайте меня! Вы для меня слишком стары! Вы старик! Вы мне противны… дядя! Вы мерзкий старик!
В этот миг на дворец обрушилась гроза — оглушительный раскат грома и дождевой шквал, проникший даже сквозь жалюзи. Одновременно вспышка молнии озарила лицо виконта, внезапно побелевшее, словно вся кровь отхлынула от него. И действительно, в эту минуту, когда его ужасному, самоуверенному тщеславию был нанесен удар, Габриель выглядел стариком.
Некоторое время оба молчали, слышались только звуки бури, беснующейся за стеной. В конце концов Габриель кивнул, словно принял решение.
— Ладно, — тихо сказал он ледяным тоном. — Ладно, моя дорогая. Только запомни, что все это, — он взмахнул рукой, охватив этим жестом не только Армант, но и Каир, весь Египет и все, что было между ними, — запомни, что все это не более чем пустынный мираж.
Париж
1
Рене и мисс Хейз прибыли на парижский