Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 33)

— Вы прекрасно знаете, я всегда думала только о ваших интересах, дорогая. Однако ваш дядя — мой работодатель. И в этом случае я рада, что он в конце концов одумался и отослал вас. Он не мог жениться на вас, потому что вы никогда бы не смогли завести детей.

— Да-да, так он говорил… по крайней мере, такова была одна из его отговорок. Но мне плевать на детей. Вообще-то я их боюсь. Мне больше по душе животные.

— Мадемуазель, — сурово произнесла мисс Хейз, — хоть раз в жизни спуститесь с неба на землю. Брак основан на детях.

— Не в моей семье.

Мисс Хейз закатила глаза, хотя опровергнуть это утверждение было трудно.

— Кроме того, — добавила она, — тут дело в вашем возрасте. В июле вам исполнится только пятнадцать. А в этой стране добропорядочные люди не выдают дочерей замуж в таком возрасте.

— Да-да, добропорядочные люди! — насмешливо воскликнула Рене. — Однако мой нежный возраст не помешал моему добропорядочному дяде спать со мной. Правда в том, что Габриель просто хотел избавиться от меня, как обычно избавляется от своих женщин. А теперь надумал выдать меня за какого-нибудь зануду, который по вкусу ему. Я не хочу! Более того, я решила так или иначе выйти замуж, когда мне будет пятнадцать, причем по своему выбору. Вообще-то я всерьез подумываю принять предложение князя Бадра. Он меня обожает. А для старика это будет уроком!

Мисс Хейз покачала головой, заметно огорченная бескомпромиссностью подопечной.

— Вы невозможны! — сказала она. — Надеюсь, вы все же перемените свои воззрения. Мы все старались дать вам совет, даже виконт, на свой лад. Он старался предостеречь вас, защитить от вас самой и от него самого. Он бил вас, таскал за волосы, унижал вас, заводя наложниц. Но все было тщетно. Вот ему и пришлось отослать вас, чтобы вы пришли в равновесие как благовоспитанная юная барышня.

— Но я не благовоспитанная. Это ясно. Я весьма дурновоспитанная. Все приложили к этому руку. Включая вас, мисс Хейз. А что до равновесия, то я бы сказала, для этого поздновато.

Мисс Хейз печально вздохнула.

— В данных обстоятельствах я сделала все, что могла. Сожалею, если не сумела до вас достучаться. Но вы не облегчили мне задачу, да и всем тоже. Вы барышня упрямая, импульсивная, вспыльчивая и никогда никого не слушаете. В конце концов всегда поступаете так, как вам заблагорассудится, наплевав на последствия. Однако что верно, то верно: я отнюдь не преуспела в исполнении своих обязанностей и потому неоднократно предлагала вашим родителям освободить меня от должности. А поскольку вы как будто бы мною недовольны, намереваюсь повторить свое ходатайство. Вы теперь взрослая барышня, уверенная в своем будущем, и, полагаю, более не нуждаетесь в услугах гувернантки.

— Вы хотите уволиться? — Нижняя губа у Рене задрожала, как всегда перед приступом слез. Несмотря на то, что она считала нелояльностью гувернантки, эта любимая няня — все, что вправду осталось от детства, и она не хотела потерять и ее, расстаться с последним человеком, который постоянно присутствовал в ее жизни. И словно маленький ребенок, Рене бросилась мисс Хейз на шею.

— Мисс Хейз, дорогая! — рыдала она. — Пожалуйста, простите. Вы не можете оставить меня, вы — все, что у меня есть!

Мисс Хейз обнимала ее, тихонько успокаивала:

— Ну-ну, видите, вы совсем не такая большая девочка, как вам кажется.

— В один прекрасный день Габриель вернется во Францию, — сквозь слезы сказала Рене. — И опять захочет меня. Знаете, что я ему скажу, мисс Хейз?

— Что вы ему скажете, дитя? — Мисс Хейз погладила ее по волосам.

— Я скажу: пошел ты в задницу со своим членом!

— Господи! — обомлела мисс Хейз. — Что вы такое говорите! — Но тем не менее не сумела сдержать легкий удивленный смешок.

— Так бы и убила его, мисс Хейз.

Мисс Хейз следовала всем инструкциям виконта. Доктор Ваке диагностировал у Рене анемию и рекомендовал заняться теннисом, поскольку этот спорт полезен для здоровья. Прописал горячие лимонные компрессы для успокоения нервов, так как счел девочку «возбудимой». Впрочем, компрессы слишком напоминали Рене аромат лимонных рощ на Ниле, и она использовала только один, а остальные выбросила в Сену. Дантист заявил, что зубы у нее такие же крепкие, прочные и ослепительно белые, как у волчонка.

У Ланвен, вопреки угодливым советам Габриелевой приказчицы, Рене оказалась не в состоянии добиться своего, хотя, разумеется, восставала против стародевических белых и серых нарядов, какие рекомендовал виконт и теперь отстаивала мисс Хейз.

— Если он вправду хочет, чтобы я сделала хорошую партию, — твердила Рене, — пусть прекратит одевать меня как школьную учительницу.

— Почему бы вам не прийти сюда с вашим папенькой, он поможет сделать выбор, — ворковала приказчица.

— Боюсь, это невозможно, — ответила Рене. — Видите ли, он бежал из Франции. Прячется в чужой стране и вернуться сюда не может.

— Правда? — изумилась приказчица. — А я-то думала, почему виконта так давно не видно. Господи, но почему же он бежал?

— Его обвинили в сексуальных отношениях с ребенком, — объявила Рене. — По французским законам это, знаете ли, преступление.

— Рене! Прошу вас! — вскричала мисс Хейз. — Ради бога, придержите язык! Простите ее, мадемуазель. Все, что она говорила, разумеется, неправда.

Но, глядя на приказчицу, Рене заметила, что та ей поверила; более того, она заподозрила, что и эта девушка тоже была любовницей Габриеля.

— Он соблазнил собственную дочь, когда ей было всего четырнадцать, — добавила Рене конфиденциальным тоном.

Приказчица пришла в полное замешательство:

— Но… но… я думала, вы — его дочь?

— Верно, — кивнула Рене. Наклонилась, прикрыла ладошкой ухо девушки и шепнула: — Член как у осла, да?

— О Боже мой!

2

На той же первой неделе по возвращении из Египта кузина Рене, Амели, дочь тети Изольды, позвонила в «Двадцать девятый» и пригласила Рене приехать в выходные на семейный конезавод в Шантильи. Рене была в восторге от перспективы вновь выбраться за город, но одновременно полна дурных предчувствий. Ферма располагалась довольно близко от Ла-Борна, и действительно, поезд на Шантильи шел через лес в виду их давнего замка. И под вечер в пятницу, на пути за город, Рене поневоле зажмурила глаза, не в силах смотреть на родные места; ей было невыносимо увидеть серую шиферную кровлю, на верхушке которой легкий ветерок лениво вертел все тот же старый, потрепанный непогодой флюгер, или закрытые ставнями окна, из которых она ребенком глядела на проезжающие мимо поезда. Собственное юное «я» представлялось ей призраком, что по-прежнему стоит в одном из окон и наблюдает за нею нынешней, сидящей в поезде.

Сестра ее матери, тетя Изольда, и кузина Амели встретили Рене и мисс Хейз на станции. Амели смотрела на Рене с некоторым любопытством, будто на экзотическое животное в зоопарке, и ее внимание тотчас вызвало у Рене досаду.

— За все время ты прислала мне только три почтовые карточки, — укорила Амели. — Мы хотим услышать все-все о твоих приключениях среди фараонов и пирамид.

Рене рассмеялась, вспомнив египетский пот, который до сих пор явственно чувствовала на спине, эти воспоминания о пустыне ни с кем не разделишь, и по возвращении во Францию они все больше казались запретными плодами из другой жизни в другом времени, в другой стране.

В дом тети Изольды, чтобы встретить Рене, съехалась значительная часть семейства — старые и молодые родственники, близкие и дальние. Но в лицах всех этих людей она угадывала какое-то ироничное и неприятное любопытство. До них, что же, дошли слухи о ее жизни в Арманте, о ее поездках в Каир, о забавах в постели виконта? Может, графиня, которая всегда так высоко ценила деликатность и считала важным сводить скандалы к минимуму, все-таки поделилась с сестрой? Хранят ли в семьях подобные секреты? Снова очутившись в их обществе, в кругу строго роялистского семейства, Рене было необходимо, как говорила мисс Хейз, вновь стать «благовоспитанной современной барышней». Она взглянула на кузину Амели, свою ровесницу, но по-прежнему девочку, с грязными ногтями, сальными волосами, в просторной, дурно сидящей одежде, и поняла, насколько переросла ее за последний год.

Тем же вечером Амели предложила покататься верхом в лесу, а когда они пришли в конюшни, Рене ужасно обрадовалась, ведь ее ждала давняя лошадь, Ильст, уже под седлом. Ильст узнал ее, заржал, забил копытом по полу денника, ему не терпелось снова бежать среди деревьев с любящей хозяйкой в седле.

В старом знакомом лесу для Рене ожило и кое-что еще из прошлого, густые тучные запахи земли, благоухающей миллионами истлевших листьев ее детства. Они с Амели спешились, чтобы поискать весенние грибы, и Рене вспомнилась другая прогулка не так уж давно и первый поцелуй, навсегда изменивший ее жизнь.

Наполнив корзинки, обе улеглись в траву среди вешних цветов на солнечной прогалинке, и Амели, которая, как чувствовала Рене, весь день на коготках ждала этой минуты, заговорщицким тоном сказала:

— У меня новости из Египта о твоем дяде Габриеле. Хочешь расскажу?

— Да нет, не особенно, — ответила Рене, прикинувшись равнодушной. Но потом вдруг спросила: — Кто же приносит сюда вести из Египта?

— Леди Уинтерботтом. Она заезжала два дня назад взглянуть на своих лошадей, которых держит в наших конюшнях.