Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 14)

Он уже собрал бригаду носильщиков, которые займутся багажом. Виконт держал племянницу за руку и вел ее сквозь толпу, граф, графиня и мисс Хейз шли следом. Карета с лошадьми, чья упряжь была увешана бронзовыми бубенчиками, сдала их у вокзала. Один из носильщиков помог графине подняться в карету, двое остальных пособили мисс Хейз, предварительно быстро обсудив по-арабски, как это сделать. В конце концов один из них подставил плечо под ее пышный зад и поднял в карету, заставив гувернантку издать забавное «ухх!» — то ли от возмущения, то ли от удовольствия. Остальные носильщики погрузили семейный багаж во второй конный экипаж.

Лошади тронулись, и под веселый перезвон бубенчиков экипажи покатили по шумному бульвару. Рене, точно завороженная, не сводила глаз с города за окошком. Как и во всех больших городах, то, что новоприбывшим казалось полной анархией и неразберихой, на самом деле подчинялось некоему подспудному порядку, собственному отчетливому ритму.

— Боже мой… — пробормотала графиня. — Какой хаос!

— Придется вам привыкать, дорогая, — сказал граф с напускным скучающим безразличием, почти не глядя в окно. — Таков теперь наш новый дом.

2

Дом виконта в Каире — назывался он «Розы» за пышные цветники, — оказался еще роскошнее, чем воображало семейство, — настоящий дворец с огромными комнатами и высоченными потолками, белые оштукатуренные стены увешаны громадными живописными полотнами и старинными египетскими гобеленами, которым, казалось бы, место в музейиой коллекции. Пол, выложенный полированным камнем, устилали дорогие персидские ковры, мебель сплошь из резного экзотического дерева. Грандиозный холл окаймляли по обеим сторонам каменные пьедесталы с античными бюстами и бесценными вазами, он вел к центральной лестнице с золочеными перилами. Рене представила себе египетскую царицу Клеопатру, как та, увешанная драгоценностями, в летящем белом одеянии, величественно спускается по ступеням, чтобы приветствовать возлюбленного, преклонившего колени внизу.

Рене и мисс Хейз поместились в смежных комнатах второго этажа, прямо напротив покоев виконта. Каждая из комнат, отделанных в английском стиле, имела собственную ванную — неслыханная роскошь.

Графу и графине отвели покои в противоположном крыле дома. Осмотрев комнаты, граф громовым голосом вскричал на весь коридор:

— Но, Габриель, что это значит?! Здесь нет биде.

— Совершенно верно, Морис, — со смехом отозвался Габриель, — но если вы не забыли, в вашем старом доме была одна ванная на всю семью. На случай, если вам захочется вымыть задницу, предлагаю просто принять ванну!

Букеты свежих цветов украшали в «Розах» каждое помещение, и коптская домоправительница, мадам Мезори, ежедневно их меняла. Маленькая, энергичная, деловитая женщина бегло говорила на нескольких языках, надзирала за персоналом, состоящим из призрачно-бесплотных слуг-суданцев, которые словно бесшумно летали по дворцу, всегда деликатно исчезая за углом или в дверном проеме, как раз когда кто-нибудь из семейства входил в комнату, и оставляя после себя лишь едва ощутимый аромат благовоний и что-то вроде тающего отпечатка своего присутствия.

В собственном доме виконт немедля упрочил свою позицию главы семьи и более ни в чем не уступал старшему брату, даже для виду. Каждый вечер за полчаса до того, как переодеться к ужину, Габриель приходил в комнату Рене. Там он инструктировал ее, наставлял, проверял ежедневные уроки, теперь уже полностью взяв на себя роль отца. Однажды граф и графиня заглянули в этот час к Рене и нашли свою дочь сидящей на коленях виконта, оба о чем-то шептались.

— Дочь моя, — заметил граф, — ты похожа на куклу чревовещателя.

— Я готовлю ребенка к роли главы моей деловой империи, — пояснил виконт.

— Я вижу, Габриель, — отвечал граф.

— О да, прелестно, — вставила графиня. — Мы четырнадцать лет воспитывали ребенка, чтобы теперь у дяди была кукла для игр.

— Невысокая цена за ее будущую финансовую безопасность, Анриетта, — сказал виконт.

— Вот как, Габриель? А я вот сомневаюсь, — отозвалась графиня.

Рене быстро усвоила, что дядя Габриель — суровый наставник. Хотя в Египте виконт возложил ее обучение на мисс Хейз, он выказывал особый личный интерес к ее успехам в арифметике, ведь эта наука представлялась ему куда более полезной для ее будущего, нежели изучение литературы, истории или искусства, которому отдавала предпочтение гувернантка.

— При всем уважении, виконт, — как-то раз сказала ему мисс Хейз, — я, конечно, признаю важность солидной подготовки по математике, однако пребывание в Египте дает мисс Рене чудесную возможность изучить великие пирамиды и фараонов, Рамзеса Второго и Третьего, а также посетить музеи и исторические памятники. Эта страна такая древняя, такая богатая историей. Математикой девочка всегда сможет заняться дома, во Франции.

— На дворе двадцатый век, мисс Хейз, — серьезно ответил виконт, — и в мире вот-вот начнется война. Никто гроша ломаного не даст за фараонов и пирамиды, и эти предметы не помогут ребенку управлять моими делами, когда придет время. Нет, будьте любезны сосредоточить усилия на арифметических уроках.

— Но, дядюшка, я не планирую становиться директором банка, — возразила Рене. По правде говоря, ей одинаково надоели и бесконечные рассказы мисс Хейз о мумифицированных фараонах, и дядины таблицы умножения. — На самом деле мне хочется посмотреть город, — добавила она, — прогуляться по улицам Каира, увидеть его людей.

— Это совершенно невозможно, дитя мое, — сказал виконт. — Слишком опасно. Ведь в прошлом году дочку шведского консула похитили прямо у входа в музей. Нет, тебе разрешается только кататься в карете, в сопровождении матери или мисс Хейз, причем обязательно с закрытыми занавесками. И выходить из кареты строго воспрещено.

Виконт был не из тех, кого можно ослушаться, особенно в его же доме, и ни мисс Хейз, ни Рене более не осмеливались возражать по поводу обучения или нарушать установленные им правила. Однако, несмотря на юный возраст, Рене уже начала понимать, как надо обращаться с дядей, вроде бы уступая его авторитарной натуре, но в то же время манипулируя им себе на пользу. Она знала, ему необходимо чувствовать свое могущество, необходимо, чтобы другие его боялись, и для удовлетворения именно этой потребности ему нужны женщины.

С раннего детства очевидица страстного романа дяди и матери, Рене знала и другое: чтобы завоевать виконта, нельзя создавать у него впечатление, что она любит его слишком сильно, в противном случае все закончится как для графини — ее отвергнут и оставят без внимания. Он из тех мужчин, кого легко одолевает скука, и самый надежный способ ему наскучить — плясать под его дудку. Рене стала думать о дяде Габриеле как о голубоглазом коте из персидских сказок «Арабских ночей», которые мисс Хейз читала ей упоительными каирскими вечерами. А о себе — как о соловье в клетке. Пока кот не может достать птичку, он бесконечно ею очарован и часами спокойно за ней наблюдает. Но стоит ему схватить птичку, он немедля ее убьет и тотчас же потеряет к ней интерес. В свою очередь соловей мирится с ролью пленника под защитой клетки, и ему ничего не остается, кроме как продолжать свои песни.

Вот точно так же в «Розах» Рене чувствовала себя пленницей. Сам Каир был для нее почти полностью под запретом. Ей разрешалось только смотреть на город из-за занавесок кареты, и она украдкой выхватывала лишь обрывки его безграничных сокровищ: огромные суетливые рынки и тысячи пестрых лавок; торговцев на ступенях отеля «Пастырь», продающих бирюзовые и янтарные бусы; заклинателей змей, повелевающих кобрами; попрошаек-мальчишек; мечети и храмы; проспекты и бульвары; толпы людей всех наций и вероисповеданий — европейцев, африканцев, арабов, мусульман, христиан и евреев.

Единственным местом, где Рене позволялось гулять одной, был окруженный стеной сад в «Розах», и все, что достигало до нее там из живого города, приносил знойный ветер пустыни — волнующий аромат дубленой кожи и навоза, плодородный запах Нила, а сверх того терпкий запах лимонных рощ на его берегах. И все же в клетке цветущего сада, возле белого дворца, укрытая средь вековых деревьев, под постоянным бдительным оком виконта, Рене, словно соловей, могла излить свое сердце в песне.

3

Чрезвычайно богатая английская чета, лорд Герберт и леди Уинтерботтом, проводившие часть года в своем французском поместье, владели также великолепным дворцом в Каире, под названием «Мена-хаус». Как в Париже, так и в Каире лорд Герберт состоял в тех же дворянских клубах, что и граф, и виконт де Фонтарс, а графиня поддерживала весьма дружеские отношения с леди Уинтерботгом.

Между Уинтерботтомами существовала, как тогда говорили, «договоренность». Лорд Герберт, изящный, безупречный господин с аккуратными усиками, дамский угодник, неплохо жил за счет солидного фамильного состояния жены, одного из крупнейших в Англии и Египте. В свою очередь леди Уинтерботгом пользовалась престижем и общественными привилегиями, которые обеспечивал ей титул мужа, и потому давала ему определенную свободу. Эта дородная женщина обладала практическим умом, отлично разбиралась в делах, зорко примечала чужие скандалы и не оставляла без внимания ни одну сплетню, серьезную или пустяковую.