Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 11)

— До свидания, папà, — сказала она сейчас, целуя его. — Ты слышал? Я еду кататься с дядей Габриелем!

— Да-да, конечно, — сказал граф, отрываясь от газеты с привычно рассеянным видом. — Превосходная идея.

Стоял чудесный день в конце бабьего лета — синее небо, облака мягкие, пухлые, чистейшей белизны. Рене впервые ехала по Парижу в автомобиле и была очарована красотой города. Когда они ехали по Елисейским Полям к площади Этуаль, она напевала дяде популярную в то время песенку про девушку Каролину и ее новые лакированные башмачки.

Пение племянницы привело виконта в прекрасное настроение.

— Ты счастлива, мой цветочек? — спросил он, когда они проезжали мимо Триумфальной арки.

— Очень, дядюшка, — ответила Рене.

— Тебе не слишком скучно в «Двадцать девятом»?

— Да нет, не слишком. Но мне недостает Ла-Борна. Недостает слуг и сельского пейзажа. А в особенности моих животных.

— Надо подыскать тебе подружек, с которыми можно играть здесь в Париже.

— Подружек, чтобы играть? — фыркнула Рене. — Подружки меня не интересуют. И игры тоже. Я предпочитаю общество стариков. Они не такие нудные.

Виконт рассмеялся:

— По-твоему, я очень старый?

— Вовсе нет. По-моему, вы намного моложе, чем папà и его друзья.

— Спасибо. Милый комплимент, — сказал дядя Габриель. — А скажи-ка, малышка, как ты думаешь, твои родители здесь счастливы?

— Мамà скучает. Хотя она всегда скучает. Ей нечем заняться. Она могла бы найти себе дело, если бы интересовалась благотворительностью или помощью бедным. Но бедняки приводят ее в уныние. А у папà на уме только лошади да друзья. Нет, едва ли они здесь очень счастливы.

— Да, вот и я тоже так думаю, — согласился виконт. — Но ты, малышка, держишься дома так тихо, молчишь все время. Почему ты никогда не участвуешь в разговоре, не высказываешь свое мнение?

— Потому что никто его не спрашивает. В том числе и вы, дядюшка. Вы никогда не спрашиваете меня ни о чем, разве только люблю ли я вас и нахожу ли симпатичным.

Виконт от души расхохотался:

— Да, что правда, то правда. Видишь ли, у меня есть обо всем свое мнение, а чужое меня никогда особенно не интересовало.

— Скажи я, что думаю на самом деле, вы бы меня отшлепали, — сказала Рене.

Он опять рассмеялся.

— Наверно, так и есть! Ты боишься меня, малышка?

— Нет, с какой стати?

— Ну, я ведь мог бы тебя отшлепать, и вообще, все меня побаиваются.

— Но не я, — смело ответила Рене. — Я вас не боюсь.

Виконт обнял племянницу за плечи, притянул поближе к себе.

— Вот за это я тебя люблю. — Он поцеловал ее в уголок рта, по обыкновению лишь слегка коснувшись ее губ.

Оба долго молчали, сердце Рене билось учащенно, как всегда в непосредственной близости от дядюшки. «Интересно, он чувствует, как бьется мое сердце?» — думала она.

— Ты, наверно, проголодалась, — наконец сказал Габриель. — В Версале мы пообедаем в «Резервуаре». Шикарное заведение.

Виконт остановил «рено» близ ресторана, а когда они вышли из автомобиля, пригладил волосы Рене, подтянул чулочки и расправил платье.

— Так-то лучше, — сказал он, удовлетворенно глядя на нее.

— Вы обращаетесь со мной как с ребенком, дядюшка.

— Ты и есть ребенок, лягушоночек.

Виконт, казалось, знал в ресторане поголовно всех, и пока они шли за метрдотелем к столику, здоровался с друзьями и знакомыми, которые там обедали, иные вставали, чтобы обменяться с ним рукопожатием или обнять его. Рене больше, чем когда бы то ни было, чувствовала себя подле дяди ребенком и, несмотря на новенький городской наряд, по сравнению с этими элегантными парижанами казалась себе неотесанной деревенской девчонкой.

К ним подошла миловидная брюнетка. Рене узнала в ней одну из тех дам, что приезжали в Ла-Борн на охотничьи уикэнды; это была племянница англичанки по имени леди Уинтерботтом, принадлежавшей к тому же кругу, что и семейство де Фонтарс.

— О, здравствуйте, Софи, — сказал дядя Габриель, расцеловав женщину в обе щеки. Рене отметила, что виконт необычно взволнован. — Значит, вы вернулись в город. И как же прошло ваше… короткое пребывание за городом?

— Об этом, Габриель, я бы с удовольствием побеседовала с вами наедине, — сказала дама. И с откровенной неприязнью посмотрела на Рене. — Как я погляжу, виконт, вы теперь похищаете детей прямо из колыбели.

— Вы же помните мою племянницу Рене, — сказал виконт. — Скоро она станет моей приемной дочерью.

— Верно, я не сразу узнала ее, она так выросла. Как это похоже на вас, Габриель, удочерить такую прелестную малютку. — Она приблизила к нему лицо и тихо, со злостью прошипела: — Стыдитесь! Пенис как у осла — и связываетесь с маленькими девочками.

Виконт густо покраснел, не в состоянии даже ответить. Рене никогда не видела дядю в столь полном замешательстве. Он быстро прошел мимо дамы, за руку таща Рене за собой, как упирающегося ребенка. Метрдотель усадил их за угловой столик.

— Что она вам сказала, дядюшка? — спросила Рене.

— Ничего, — коротко бросил он. — Забудь ее.

— Что значит «пенис как у осла»?

— Ничего. Совершенно ничего. И не стоит повторять это кому-либо, в особенности родителям.

— Но что это значит? — настаивала она.

— Довольно вопросов. Делай, как я сказал, и забудь об этом!

— Ну, раз вы не хотите говорить, я спрошу у мисс Хейз, — упрямо сказала Рене. — Она объяснит. Мисс Хейз все знает.

Виконт наклонился над столом и заговорил тихо, сдержанным тоном:

— Слушай меня внимательно, юная барышня. Уверяю тебя, мисс Хейз не знает ответа на твой вопрос. И я запрещаю тебе обсуждать это с нею или с кем-нибудь другим. Ты меня поняла?

— Да, дядя, — ответила она, хотя горячность Габриеля лишь усилила ее любопытство, — я все поняла.

Как по волшебству, в этот миг перед ними возник официант с бутылкой шампанского в серебряном ведерке со льдом и двумя бокалами. Он мастерски откупорил бутылку и наполнил бокалы.

Виконт поднес свой бокал к губам Рене и уже мягче спросил: — Ты впервые пробуешь шампанское, малышка?

— Да, — отвечала она, сдерживая чих. — Пузырьки щекочут в носу!

Он рассмеялся:

— Выпей и загадай три желания.

Рене отпила глоточек из дядина бокала.

— Ладно. Загадала.

— Когда тебе сравняется шестнадцать, расскажешь мне, что ты загадала. И сбылось ли.

— К тому времени я забуду, чтó загадывала.

— В твоем возрасте ничего не забывают. Когда повзрослеешь, ты обнаружишь, что помнишь все об этом времени своей жизни. Каждую деталь. Память о юности — только она поддерживает нас на старости лет.

— Я никогда не состарюсь, — сказала Рене.

Дядя Габриель рассмеялся:

— Да, вот этой юношеской веры мне теперь больше всего недостает. И именно этой верой юность мне особенно дорога.

— Вы не такой уж старый, дядюшка.

— Ты любишь меня, моя красоточка?