Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 10)
Одна только графиня покинула Ла-Борн-Бланш без больших сожалений и теплых воспоминаний. Жизнь в Орри-ла-Виле всегда казалась ей крайне ограниченной и неинтересной. То был мужской мир: с лошадьми, охотой и управлением поместьем, и всем этим занимался ее муж. Мало того что у графа были любовницы, вдобавок он часто ездил в Париж, где ужинал и куролесил с друзьями, тогда как она сидела дома в маленьком замке и ей было совершенно ничего делать, кроме как ждать ежегодного визита любовника, виконта. Графине не терпелось очутиться в большом городе с его роскошными магазинами, театрами и оперой. А вот переезд в совершенно неведомый Египет вызывал у нее куда меньше энтузиазма.
Весть о скором отъезде де Фонтарсов и о продаже Ла-Борн-Бланша быстро достигла ушей прислуги. Старик Ригобер поверил, только когда однажды утром пришли какие-то люди и увели лошадей на железнодорожную станцию в городке. Там их погрузили в специальные вагоны и отправили на новое место, в Нейи, где виконт поместил их в конюшне одного из своих друзей.
Рене тем утром спустилась в конюшню проводить лошадей, а потом нашла Ригобера, он бродил по опустевшим денникам, все еще полным запахов сена, навоза и конского пота.
— Я ходил здесь за лошадьми больше пяти десятков лет, мадемуазель Рене, — сказал старик, и его тихий голос эхом прокатился по странно гулкой конюшне. — Мне кажется, все это время тут никогда не бывало совершенно пусто. Даже в сезон охоты одна из моих упряжек всегда стояла здесь, ну и еще несколько лошадей. А теперь вот их нет… всех увели.
— Может, ты поедешь с нами в Египет, Ригобер, — с надеждой сказала Рене. — У дяди Габриеля там, наверно, есть лошади?
— Ну конечно, он держит лошадей, — кивнул Ригобер. — И за ними, понятное дело, ходит египетский конюх. Нет, мадемуазель, я прожил в этом городке всю жизнь, здесь и умру.
— После продажи поместья новые владельцы наверняка привезут своих лошадей, — предположила Рене. — И наймут тебя присматривать за ними, Ригобер.
— Что вы, мадемуазель Рене, они наверняка приедут с собственными слугами, — возразил старик. — Но это не имеет значения. Ведь я помню всех лошадей, что последние полвека стояли в этих денниках. Память об этих лошадях составит мне компанию до конца моих дней.
Ранним утром в день отъезда виконт спустился в конюшню повидать Ригобера по каким-то последним делам. Судомойка Анжелика стояла у подножия каменной лестницы, ведущей наверх, в ее комнатушку над конюшней.
— Господин виконт, — прошептала девушка. — Можно вас на два слова?
— Да, что у тебя, Анжелика? — нетерпеливо спросил виконт.
— Дело очень срочное, господин виконт, — отвечала девушка.
— Какое именно? Выкладывай, и побыстрее. У меня еще масса дел.
— Да, господин виконт, я понимаю, — дрожащим голосом сказала девушка. — И простите, что я вас задерживаю. Но видите ли… видите ли… мне надо кое-что вам рассказать… — Анжелика заплакала.
— Выкладывай, — сказал виконт. — У меня нет времени.
— Я в ужасном положении, сударь, — всхлипнула она. — Я жду ребенка. — И, словно в напоминание, она бросила взгляд на верхушку лестницы. — Вашего ребенка, господин виконт.
— Весьма бедственная для тебя ситуация, — сказал виконт, — и я очень тебе сочувствую. Однако я совершенно уверен, что ребенок не мой.
— Ну как же, сударь, конечно, ваш, — возразила девушка. — Вы были единственный. Первый и единственный.
— Нет, это совершенно невозможно, — ответил виконт. — Видишь ли, у меня не может быть детей. По этой причине у нас женой и нет собственных отпрысков. А теперь мне в самом деле надо поговорить с Ригобером. До свидания, мадемуазель. Желаю удачи!
Беспомощно заливаясь слезами, Анжелика протянула руку, будто желая удержать его, но виконт уже отвернулся. И не оглядываясь, поспешил прочь.
Позднее в то утро, когда семейство уже собиралось сесть в карету, чтобы отправиться на станцию, старуха Тата, горько рыдая, выбежала из кухни, обняла Рене и прижала голову девочки к своей пышной груди.
— Мадемуазель Рене! — сквозь слезы воскликнула она. — Не забывайте старых слуг, которые любили вас с самого рождения. Пишите нам хоть изредка. И приезжайте когда-нибудь навестить нас, если сможете.
Рене тоже расплакалась в объятиях Тата, и здесь, на этом месте, в этот миг кончилось ее детство.
Муж Тата, Адриан, погрузил оставшиеся чемоданы на крышу кареты, а потом оба они, вместе с консьержкой Матильдой, стояли во дворе, утирая слезы и махая вслед, когда семейство в последний раз выехало из Ла-Борн-Бланша; слуги хранили верность до конца, хоть и брошенные на произвол неопределенной судьбы.
Место не потеряла только мисс Хейз, она поедет с семейством в Париж, а затем в Египет, ведь, что ни говори, девочке нужна гувернантка.
Париж, Франция
1
Хотя и вынужденные жить чуть скромнее, в разряд бедняков де Фонтарсы все же никак не попадали. Апартаменты в Париже — помещавшиеся на Елисейских Полях в доме № 29 и оттого прозванные «29-й» — занимали четыре этажа и состояли из восьми господских комнат с тремя ванными, а также из четырех комнат для прислуги. В нижнем этаже располагались два гаража. Виконт подумал обо всем, в частности, пригласил известного парижского декоратора Андре Карлиана, поручив ему отделать и обставить дом в стиле Людовика XVI, с камчатными шторами яркого лимонно-желтого цвета, столь любимого графиней.
Кроме того, Габриель нанял унылого английского дворецкого по имени мистер Браун, надзиравшего за слугами-суданцами. Члены семьи затруднялись с уверенностью сказать, сколько в доме слуг, ведь одеты все они были одинаково, в традиционные длинные рубахи и тюрбаны, и выполняли распоряжения с одним и тем же напряженным выражением почтительного внимания на лице, никогда не заглядывая в глаза, как и надлежит хорошо обученным слугам. На Рене эти суданцы с их подобострастными поклонами и расшаркиваниями наводили тоску, и она еще больше скучала по веселому, чудаковатому персоналу Ла-Борна, те хотя и были слугами, но притом оставались личностями. Дом Рене тоже не нравился, в нем царила какая-то мрачная, безликая атмосфера, желтые шторы матери и те не могли ее развеять.
Обескураженный провинциальностью гардероба графини и племянницы, виконт водил их за покупками к лучшим парижским кутюрье. Вкусы у Габриеля и графини не слишком совпадали, однако ж Габриель настаивал, что сам выберет им наряды.
— Я уже потеряла шесть килограммов, — сетовала графиня, — так что корсет мне больше не нужен. И я вполне могу влезть в эти смешные детские платья, какие ты для меня выбираешь. Ты одеваешь меня как ребенка, Габриель.
— Я люблю детей, дорогая, — отвечал виконт. — И юношеский покрой тебе к лицу… ты выглядишь… как бы это выразиться… моложе.
Однажды виконт устроил так, что отправился за покупками в дом моды Ланвен[3] с одной только Рене. Он пришел в восторг, когда тамошняя приказчица предположила, что девочка его дочь, и постарался соответствовать этому впечатлению. Рене действовало на нервы, что оба обращаются с ней как с ребенком и не дают себе труда поинтересоваться ее собственным мнением. Они выбрали для нее несколько платьев в пастельных тонах и одно темно-синее. Рене примеряла их перед зеркалом, а эти двое вертели ее точно куклу, пока у нее не закружилась голова. Под конец приказчица принесла итальянскую соломенную шляпу и кружевные панталоны с розовыми бантиками — отнюдь не во вкусе Рене.
— Это сейчас модно? — скептически осведомился виконт.
— О да, господин виконт, — уверила девушка. — Очень модно. У нас этот стиль называется «за мной, юноша».
Габриель нахмурился:
— А если я не желаю, чтобы юноши ходили следом за моей дочерью?
Приказчица заговорщицки улыбнулась и погрозила пальчиком:
— Такая прелестная девочка, как она, господин виконт. Боюсь, у вас не будет выбора.
— Вот тут вы ошибаетесь, мадемуазель, — ответил виконт. — Пожалуй, панталоны мы не возьмем.
2
Наутро Габриель за завтраком объявил, что на весь день уезжает с Рене в Версаль.
— Не поехать ли и мне с вами, — сказала графиня, которая отчаянно старалась лишить виконта всякой возможности побыть наедине с ее дочерью. — Такой чудесный день для прогулки за город.
— Ах, боюсь, вы забыли, дорогая, — сказал Габриель. — У вас нынче примерка платьев.
— Ничего страшного, перенесу на другой день, — ответила графиня.
— Вряд ли это возможно, — возразил виконт. — Если вы пропустите сегодняшнюю примерку, они не успеют дошить платья до нашего отъезда. Но для меня это прекрасный случай показать моей будущей дочери парижские достопримечательности. Думаю, нам пора. — Он встал из-за стола. — Идем, котенок, возьмем ради такой оказии «рено».
В радостном предвкушении целого дня наедине с дядей Рене быстро встала и подошла на прощание поцеловать отца. Она избегала смотреть на мать, чья обида ощутимо витала в воздухе.
Граф, по обыкновению, читал за завтраком газету — он перенял такую привычку у англичан — и оставил разговор без внимания, как все больше оставлял без внимания домашние происшествия вообще, особенно после переезда в Париж. После дьявольской сделки, заключенной с младшим братом, граф словно бы полностью отрекся от роли главы семьи и совсем отдалился от жены и дочери. Несколько раз в неделю он ужинал в своем клубе, часто с братом, и тогда графиня ужинала у себя в будуаре, а Рене и мисс Хейз — вдвоем в столовой. Граф возвращался под утро, пропахший коньяком и сигарами, дешевыми духами подружек и тяжелым русским одеколоном, который неизменно предпочитал всем прочим. Рене всегда просыпалась от этих утренних запахов на лестнице, радуясь, что ее любимый папà уже дома.