Джилли Макмиллан – Няня (страница 63)
Здесь множество знакомых вещей: например, пара фарфоровых сиамских котят на каминной полке. Помню, как они мне нравились в детстве, как я хотела заполучить себе этих маленьких симпатяг. Правда, могу поклясться, что тридцать лет назад котята были с черными лапками и черными же носиками. Сейчас у Ханны другая пара, – так ведь сколько времени прошло…
Не думала не гадала, что снова здесь окажусь. Все до боли привычно, и в то же время кое-что поменялось. Словно попала в музей своего детства, где вещи на первый взгляд все те же, однако неуловимо отличаются от оригинала. Вроде бы ступила в свое прошлое, а по-настоящему погрузиться в него не получается. Похоже, оно осталось далеко позади, и я здесь не более чем посетитель.
Присаживаюсь на табурет у туалетного столика. Надо обыскать комнату, но все мое существо противится подобному шагу. Это неправильно…
Туалетный столик далеко не так роскошен, как в покоях матери. Зеркало маленькое, тусклое и плохо подсвеченное. Щетка для волос и гребешок лежат параллельно друг другу на столешнице с потрескавшейся от времени краской. Подле них – самый простой крем для лица. Больше никаких средств для ухода за кожей не видно.
Все-таки надо уходить. Отсюда я точно не услышу, как подъедет Ханна. Ужасно, если она застукает меня в своей комнате. И все же не нахожу в себе сил подняться – хочу побыть здесь хотя бы еще несколько минут, понять, что я на самом деле чувствую.
Гляжусь в зеркало, у которого сидела тридцать лет назад. Да, прошедшие годы оставили на моем лице неизгладимый след. Помню, как Ханна расчесывала мне волосы. Помню, порой наблюдала, как она готовится к выходу. «Хочешь посмотреть, как я накладываю макияж?» – спрашивала она, а я с удовольствием подавала ей все необходимое. Иногда просила, чтобы она подкрасила и меня. В пику матери: я никогда не позволяла ей заняться моим лицом, хотя предлагала она нечасто. Макияж был привилегией Ханны. В процессе я всегда завороженно изучала свое отражение.
«Настоящее колдовство, – говорила няня, нанося на мои щеки пудру. – Макияж превращает тебя в человека, которым ты желаешь стать, заставляет людей воспринимать тебя так, как нужно тебе». Ее слова меня буквально опьяняли.
Открываю один из ящичков туалетного столика. Ага, аккуратно разложенная косметика, как и ожидалось. Я сегодня без макияжа, поэтому беру карандаш для губ и тщательно наношу по контуру тонкую линию роскошного темно-красного оттенка. Тот самый цвет, который я так любила в детстве… Подкрашиваю губы помадой, и она ложится тяжелым слоем. Бережно выравниваю ее кисточкой, стараясь не выходить за контуры. Еще помню уроки Ханны.
Изучаю свое отражение. Теперь очередь подводки для глаз. Мне не следует заниматься макияжем в чужой спальне, однако я легко справляюсь с угрызениями совести: внутренний голос приказывает продолжать. Хочу хоть на несколько минут восстановить в памяти те ощущения, что испытывала до ухода любимой няни. Что же тут плохого?
Пытаюсь в точности вспомнить порядок действий Ханны. Рисую черные стрелки по краю верхнего века и делаю легкий изгиб к углу глаза.
«Тебе следует подкрашивать ресницы, – звучит в голове голос няни, – уж слишком они у тебя редкие. Руку держим уверенно. Вот так, один слой, затем другой, в этом вся хитрость. Подними глазки вверх». Я задерживала дыхание, а глаза распахивала как можно шире, пытаясь не моргать.
Достаю черную тушь из ящичка и наношу ее легкими взмахами. Готово: теперь мои ресницы длинные и густые.
Вновь гляжу в зеркало. Какая все-таки бледная у меня кожа…
«Можно немного пощипать щеки, чтобы придать им цвет, – советовала Ханна. – Но лучше воспользоваться румянами».
Нанеся последние штрихи, няня обычно отходила на шаг и оценивала свою работу. «Ну вот! – говорила она. – Что за прекрасная куколка! Маленькая куколка Ханны…»
Роюсь в ящичке в поисках румян, однако не нахожу и открываю второй. На полпути он застревает. Качаю его из стороны в сторону. Бесполезно. Дергаю на себя – нет, заклинило намертво.
Запускаю руку в щель. Не очень удобно – моя кисть под таким углом не сгибается. Ощупываю дно кончиками пальцев и натыкаюсь на предмет, не дающий ящику открыться. Знакомый предмет… Изо всех сил проталкиваю руку дальше, сдирая кожу на тыльной стороне ладони. Мне больно, но моя решимость вытащить находку растет. Не обращая внимания на боль, поворачиваю кисть под разными углами и наконец обхватываю предмет пальцами.
Я знаю, что именно нащупала в туалетном столике Ханны. Но… это невозможно!
Осторожно ощупываю находку, надеясь, что ошиблась, однако ошибка исключена. Включается мышечная память: я помню, как взять этот предмет, чтобы он удобно лег в руку.
В ящике лежит портсигар отца.
Затаив дыхание, извлекаю его наружу и прижимаю к ухающему сердцу. Сижу перед зеркалом, не в силах двинуться, и вижу отражение маленькой куколки Ханны, которая давно повзрослела.
Портсигар в моей ладони сияет эмалью работы Фаберже. Тускло отсвечивает золото, которого миллион раз касались пальцы моего отца. Вещица не принадлежит Ханне, у нее нет права хранить ее в своем туалетном столике, почему же она здесь?
Завороженно смотрюсь в зеркало, отражающее гротескную раскрашенную маску. Кто я? Вот эта размалеванная кукла или женщина, чья суть скрыта под толстым слоем грима?
Чему теперь верить? Кому доверять?
Дверь тихо открывается, и в зеркале за моим плечом всплывает круглое личико дочери с яркими васильковыми глазами. Милая, невинная девочка…
Не хочу, чтобы она меня сейчас видела. Не желаю, чтобы дочь стала такой же, как я.
– Оставь меня!
Она выходит из комнаты, а я снова бросаю взгляд в зеркало и вижу в нем мать.
Детектив Энди Уилтон
– Я хотел бы пообщаться с няней, – говорит Энди. – Она работала в Лейк-Холле в то время, когда произошел несчастный случай на охоте. Насколько я понимаю, няня вернулась, и, похоже, она – единственный свидетель, которому еще не под сто лет. Если удастся связать Джин Палмер с семейством Холтов или кем-то из их помощников, мы приблизимся к разгадке. Кстати, реконструкция лица погибшей нам еще поможет. Попытаюсь разместить фото в воскресном выпуске местной газеты. Заодно укажем имя найденной в озере утопленницы.
– Я проделала кое-какую работу и составила довольно большой список друзей и слуг Холтов периода восьмидесятых, – перебивает его Максин. – Им тоже можно будет показать фотографию.
– Доберемся и до них. Будем надеяться, что они не окажутся такими… – Энди беззвучно чертыхается, заметив, что в участок вошел босс. – Такими, как тот парень, которого мы допросили последний раз. Наверное, в первую очередь стоит сосредоточиться на персонале. Так больше шансов продвинуться в расследовании. И не говори мне, что все, кто служил Холтам, хранят беззаветную верность бывшим хозяевам. Ни за что не поверю. Уверен, что женщина, которой приходилось присматривать за ребенком Холтов, наверняка натерпелась от своей хозяйки.
Он показывает Максин раздобытую в библиотеке вырезку из статьи «Ивнинг адвертайзер». На фотографии запечатлена женщина, держащая на руках маленькую Джослин Холт.
– Только посмотри на них, – убеждает он коллегу. – Неужели не чувствуешь, как этот снимок прямо кричит о том, что в семье не все ладно?
– Странно, – отвечает Максин, рассматривая вырезку. – Леди Холт на фото стоит совсем рядом, и муж при ней, а их ребенка держит чужая женщина.
– Вот и я об этом!
– С другой стороны – разве не так оно и бывает в высшем обществе?
– Это ведь ненормально, Максин.
Она снова бросает взгляд на снимок. И Холты, и няня улыбаются, однако их глаза остаются холодными. Качество фотографии плохое, изображение зернистое, и все же заметно, что в отношениях маленькой группы куда больше взаимного недоверия, чем теплоты.
– А ты прав, – соглашается девушка.
– Нам нужно покопаться в прошлом этой няни, а на следующей неделе побеседовать с ней с глазу на глаз.
Теперь у него имеется настоящее фото Джин Палмер как раз накануне побега из дома – взял у ее тетки. Отличное дополнение к реконструкции черепа! Джин на фотографии значительно моложе, чем на момент смерти. В ее глазах пляшут огоньки, девушка весела и полна жизни. Сразу можно догадаться, каким человеком она была, и, возможно, снимок поможет пробудить чью-то память.
Джо
Вторжение Руби выводит меня из задумчивости. Испытывая к себе отвращение, быстро стираю макияж и запихиваю влажные салфетки в карман.
– Мам? – окликает меня дочь.
Видимо, далеко не ушла, так и стояла в коридоре.
– Что?
– Что ты делаешь?
– Хотела кое-что забрать у Ханны. Спустись на первый этаж, я сейчас подойду.
– Она уже дома!
На миг застываю в нерешительности: то ли взять портсигар, то ли оставить… Положить в карман и знать, что с ним точно ничего не случится, или сунуть в ящик и сделать вид, что не заглядывала в чужую спальню? Принимаю решение: пусть будет у меня. Слишком ценная вещь, потерять ее нельзя. В конце концов, портсигар принадлежит нам, а вовсе не Ханне.
Руби ждет меня на лестничной площадке, и я дрожащими руками запираю дверь. С черной лестницы доносится эхо четких шагов. Мне не хотелось бы сталкиваться с Ханной лицом к лицу здесь и сейчас. Во всяком случае, не в присутствии дочери, к тому же я не успела придумать правдоподобную версию и не смогу объяснить, что делаю в мезонине.