Джилл Рамсовер – Жажда хаоса (страница 16)

Нет, это не так. Я потею, но не потому, что мне жарко. Ренцо горит. Его тело превратилось в бушующий ад жара.

Я хватаю его вялую руку возле живота, чтобы выбраться из кровати, и замечаю, что она странно липкая. Отодвигаюсь от него и сажусь на край кровати. Лоб Ренцо покрыт каплями пота.

Черт, это плохо.

Внутри далеко не настолько тепло, чтобы ему было так жарко. У него сильный жар. Это, должно быть, из-за раны. Инфекция — самое логичное объяснение.

Я обильно намазала рану антибиотиком, но кто знает, какая гнилостная бактерия могла быть на тех медвежьих когтях, а набор для зашивания ран не был стерильным.

Черт. Ладно. Что мне теперь делать?

Во-первых, огонь. Я знаю, что ему нужно остыть, но мне нужно видеть, поэтому разжигаю огонь и добавляю оставшиеся ветки. Снег полностью растаял, наполняю нашу чашку, выпиваю половину, затем сажусь на кровать и пытаюсь разбудить Ренцо.

— Эй, здоровяк. Мне нужно, чтобы ты проснулся. — Я похлопываю его по щеке и наконец замечаю движение. Его глаза приоткрываются, и он оглядывается, но у меня ощущение, что не совсем в себе.

— Еще нет. Я все еще устал, — бормочет он и снова ложится.

— Нет, нет. Мне нужно, чтобы ты выпил немного воды. — Я помогаю ему приподняться на локте, затем уговариваю выпить. — У тебя жар, Ренцо. Мне нужно, чтобы ты выпил как можно больше, чтобы не стало хуже.

Он кивает и бормочет что-то невнятное. Как только чашка пуста, он снова падает, будто в кому.

Я делаю дрожащий вдох и начинаю вытаскивать его руку из толстовки. Оставляю майку под ней и поднимаю повязку, чтобы осмотреть рану. Она не выглядит ужасно, но определенно красная и опухшая.

И тут мое чертово воображение решает подшутить и шепнуть, что это может быть не инфекция. Это может быть бешенство. Может быть, поэтому медведь не впал в спячку.

Я не уверена, что хуже — мысль о том, что он медленно умирает от инфекции, или возможность того, что мне придется убить его, чтобы защитить себя.

Это не помогает, Шай. Перестань паниковать.

Я наношу еще один слой мази на царапины и заменяю повязку. Затем снимаю с него толстовку и решаю, что снять ее с руки, на которой он лежит, будет слишком сложно. Уменьшение слоев поможет, но ему также не помешает прохладная тряпка. Я вспоминаю, как моя мама делала это, когда у меня была температура в детстве. Наполняю нашу чашку еще раз, затем ищу другое полотенце. Я не хочу использовать окровавленное кухонное полотенце. Нахожу клетчатое полотенце для рук, окунаю его в оставшуюся воду в ведре и кладу ему на лоб, пока быстро иду наполнить ведро снегом для таяния.

Я беспомощно оглядываюсь, чтобы понять, есть ли что-то еще, что могу сделать, но ничего не приходит в голову. Я сделала все, что могла, на данный момент.

В хижине тихо, кроме потрескивания огня, но не могу снова заснуть. Беспокойство грызет меня изнутри, как злые термиты, выгрызающие бревно. Вместо этого сажусь рядом с ним, скрестив ноги, и осторожно протираю влажной тряпкой его лоб и щеки.

— Давай, здоровяк. Мне нужно, чтобы ты поправился. Ты не можешь… — Эмоции сжимают горло, задерживая слова за рыданием, которое я отказываюсь выпустить. — Ты не можешь оставить меня здесь одну.

Обычно жар не беспокоил бы меня, но ничего в наших обстоятельствах не является нормальным. Он не пил достаточно воды, чтобы его тело справилось с высокой температурой. У нас мало еды и нет лекарств. И наша удача настолько низка, что я боюсь ее испытывать. Соедините все это с моим собственным истощением, и я не могу сдержать слезы, которые текут по моим щекам.

Мне страшно.

Никакой оптимизм или упрямая решимость не могут стереть ужас этой ситуации.

— Знаешь, — говорю ночному воздуху, — думаю, мы встретились на складе два дня назад. Это было 12 февраля, а значит, сегодня 14-е. День святого Валентина. Ты не можешь оставить девушку одну в День святого Валентина. — Мои слова превращаются в сдавленный шепот.

Ренцо начинает бормотать во сне. Его брови сдвигаются, делая черты лица жестче. Он выглядит таким напряженным. Хотела бы знать, что ему снится, но его слова неразборчивы. Бред. Я думаю, что в них нет смысла, пока одно слово не становится ясным.

Хаос.

Я не знаю почему, но это заставляет меня улыбнуться.

— Все верно, здоровяк. Я здесь.

Промочив его лоб еще раз, ложусь спать. Я сплю короткими промежутками, просыпаясь каждый час, чтобы напоить его и убедиться, что ему не настолько жарко, чтобы нужна была влажная тряпка. К утру он спит достаточно спокойно, чтобы я могла съесть банку картошки, затем отрубиться до полудня.

Ренцо спокойно спит весь день, пока знакомлюсь с нашим окружением. К концу дня он сговорчив, но не полностью в себе, и его рука выглядит лучше, когда очищаю ее перед сном. На этот раз я сплю крепко и не просыпаюсь до утра, когда рука лениво обхватывает мою грудь.

ГЛАВА 15

— Эм, извини. — Женский голос пробивается сквозь сонный туман. Я чувствую, как она выскальзывает из кровати, и удивляюсь, почему у меня женщина, когда чувствую себя так паршиво. Тело болит, будто меня сбил грузовик. Дважды.

Я пытаюсь потянуться и понимаю, что не могу. Что, черт возьми, случилось с моей кроватью?

Я приоткрываю глаза и осматриваю тесную хижину.

Ох, че-е-е-рт.

Это был не кошмар.

Шай прикладывает руку ко лбу. Кажется, удовлетворенная, она отстраняется, и все ее тело обмякает, будто с облегчением.

— Что это было? — Я сажусь и медленно двигаюсь к краю кровати, замечая, что мое правое плечо особенно болит. Из-под лямки майки выглядывает повязка, напоминая о нашей встрече с медведем.

— У тебя был жар. — Она встает и подходит к огню, не давая мне увидеть ее лицо, но я клянусь, что услышал дрожь в голосе.

— Жар, значит. Полагаю, это объясняет боль. — Я засовываю ноги в ботинки, но не завязываю их. Когда встаю, мир кружится. Шай тут же оказывается рядом, чтобы поддержать меня.

— Погоди, крутой парень. Тебе нужно быть осторожным.

— Что мне нужно, так это отлить. Думаю, я справлюсь. — Она ведет себя так, будто я какой-то инвалид, и не уверен, почему.

— Хорошо. Может быть, на этот раз ты дойдешь до деревьев. — Она открывает дверь для меня с поднятой бровью.

— На этот раз? — Жуткое чувство дежавю поднимает волосы на затылке.

— Да, я помогала тебе вчера. Ты помнишь что-нибудь о том, как болел?

Я избегаю ее внимательного взгляда, пока надеваю куртку.

— Видимо, нет. — Я ничего не помню, и мне это ненавистно. Пробелы в памяти кажутся нарушением. Мне никогда не нравилось это ощущение, поэтому я редко напиваюсь.

Она обнимает меня за плечи и ведет к ближайшему дереву, будто я ее девяностолетний дедушка. Хочу сказать ей, что мне не нужна помощь, но у меня есть подозрение, что она действительно нужна. Однако я провожу черту, когда она пытается помочь мне с брюками.

— Я сам, — резко говорю я.

Она отходит, чтобы дать мне уединение.

Господи, скажи мне, что ей не пришлось вытаскивать мой вялый член, чтобы я отлил. Меня вдруг осеняет, что она сказала.

— Вчера? Как долго я был в отключке?

— Около тридцати шести часов, — говорит она мрачным тоном, который задевает меня за живое.

Черт, ей, должно быть, было страшно. Это значит, что я был в отключке целый день и две ночи. Долгий срок, учитывая, как долго я был без еды и воды до этого. Достаю член и освобождаю полный мочевой пузырь. Она, должно быть, усердно заставляла меня пить воду. У меня такое чувство, что я у нее в долгу. В большом.

— Рядом есть ручей, — объявляет Шай с преувеличенной энергией, как будто ей неловко. Есть множество причин, по которым кто-то может чувствовать себя так в этот момент, но Шай не из тех, кто страдает от этого чувства, что вызывает любопытство.

— Это хорошие новости.

— Это значит, что с водой нет проблем, — продолжает она, — но нам нужно найти еду. На задней стороне дома висят ловушки. Я установила две вчера, пока свет не начал угасать. Мне нужно проверить их. Еще не удалось заняться костром, но мы можем заняться этим теперь, когда ты чувствуешь себя лучше.

— От куда, черт возьми, ты знаешь, как установить ловушку? — Я заканчиваю и заправляю член обратно в брюки.

— Я не знала. — Она хихикает. — И до сих пор не знаю. Понятия не имею, правильно ли это сделала.

Когда я смотрю на нее, смеющуюся, несмотря на эпическую несправедливость всего, что произошло — не паникующую, не злую, не подавленную — меня поражает, насколько она стойкая. Я не могу вспомнить ни одного человека, который справлялся бы с этим так же хорошо, как она.

— Не уверен, что знаю, как установить ловушку лучше тебя, но я посмотрю.

— Ты уверен, что готов к прогулке по лесу? — Она ведет нас обратно в хижину.

— Как далеко ты заходила? — Мне не нравится мысль о том, что она бродила по лесу одна, пока где-то там ходит медведь. Никто не знает, вернется ли он.

— Не так далеко. Ты, вероятно, выживешь. — Она бросает мне улыбку, подмигивает, и мой член оживает.

Невероятно.