Джилл Рамсовер – Жажда хаоса (страница 18)

Размахивать топором — это фантастический способ избавиться от нежелательных эмоций. Это также отличный способ стать полностью мокрой от пота. То небольшое количество еды, которое у нас было, совершенно недостаточно для поддержания калорий, которые я сжигаю. Адреналин заставляет меня двигаться, но чувствую, что устаю гораздо быстрее, чем если бы не голодала.

Когда усталость не позволяет мне больше рубить дрова, собираю охапку бревен и иду внутрь.

— Что бы я ни отдала за душ и свежий комплект одежды. — Плюхаюсь на табурет, опуская бревна рядом с печкой, и наливаю себе полную чашку воды.

— Если хочешь помыться тем, что осталось в ведре, я пойду наполню его, когда ты закончишь, — предлагает Ренцо.

— Пожалуй, я могла бы хотя бы умыться и прополоскать футболку. — Я снимаю куртку, затем снимаю футболку и опускаюсь на колени рядом с ведром воды. Смачиваю то же полотенце, которым протирала лоб Ренцо, когда он болел, и использую его, чтобы протереть лицо и верхнюю часть тела. Холодная вода на моей разгоряченной коже ощущается потрясающе, вызывая дрожь с головы до ног.

Когда погружаю футболку в воду, моя спина внезапно становится теплой. Та неестественная теплота, которая возникает, когда за тобой наблюдают. Я оставила бюстгальтер, так что не голая, но я более обнажена, чем когда-либо перед ним, и чувствую его внимание.

Его взгляд скользит по мне, как физическое прикосновение — по затылку, плечам, изгибу позвоночника. Я представляю себе интимность этого, хотя мне не следовало бы. У нас нет выбора, кроме как жить открыто друг перед другом.

Ругаю себя за то, что не пытаюсь анализировать происходящее, потому что это не обычные обстоятельства. Он наблюдает за мной не потому, что я пригласила его к себе. У него чертовски нет выбора. И даже если бы он был, получать удовольствие от внимания — плохая идея. Что произойдет, когда этот сюрреалистический пузырь лопнет, и мы вернемся к реальности? Он вернется в свой мир, а я в свой.

Наши кузены, возможно, поженились, но Ноэми не является частью семейного бизнеса. Ее брак с моим кузеном Коннором не создал конфликта интересов. Я другая. Я так много работала, чтобы быть принятой как равная в бизнесе Байрн. Я никогда не позволю этому уйти просто ради того, чтобы быть с мужчиной или кем-то еще. И если это так, то было бы глупо позволять себе фантазировать о ком-то вроде Ренцо, даже если мы застряли в месте, где правила мафии не действуют.

Выжимаю футболку и нахожу место, чтобы повесить ее, затем надеваю куртку, чтобы не простудиться.

— Не уверен, что происходит в твоей голове, но кажется, мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду? — Наконец позволяю своему взгляду встретиться с его.

— Пока ты сидела там, все твое тело как будто сдулось. Мне не нравится это видеть. Мы найдем способ выбраться. Это может занять время, но мы вернемся домой. — Он думает, что я беспокоюсь, и пытается поднять мне настроение. Это неожиданно мило, но подкрепляет то, о чем я уже думала.

— Да, я знаю. — Я не могу скрыть грусть в голосе, потому что скоро все это станет далеким воспоминанием.

ГЛАВА 17

Ночь наступает рано в этой глуши, где нет электричества, чтобы бороться с темнотой. И это к лучшему. Никто из нас не ел досыта уже несколько дней, и мы оба все еще восстанавливаемся после всего, что произошло. Мы готовы закончить день вскоре после скудного ужина из зеленой фасоли и кусочков ананаса.

Несмотря на усталость, воздух в нашей маленькой крепости становится ощутимо напряженным по мере приближения ночи. Последние две ночи, которые мы провели вместе на узкой кровати, были несущественны, учитывая, что были либо слепы от усталости, либо, в моем случае, буквально в коме.

Сегодня все иначе.

Шай, должно быть, тоже это чувствует, потому что ведет себя по-другому — возится с уборкой и редко смотрит в мою сторону. Она продолжает ерзать, даже когда мы уже в постели. Мой член, похоже, вполне отдохнул, потому что ему достаточно лишь на мгновение прижаться к заднице Шай, чтобы встать по стойке смирно.

— Женщина, перестань ерзать, — мой голос звучит хрипло, и я надеюсь, она воспримет это как усталость, а не то, что это на самом деле — желание.

— Я не могу. Я привыкла спать на животе. Спать на боку неудобно.

В моей голове всплывает образ, как она спит обнаженной на животе в моей кровати. Я представляю, как прижимаюсь к ней и раздвигаю ее бедра, прежде чем войти в нее. Видение настолько детальное, что кажется воспоминанием. Этого более чем достаточно, чтобы я стал твердым, как камень. Черт, мой член словно ствол дерева, выросший между нами.

В следующий раз, когда она ерзает, я крепко обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе. Пусть почувствует, какой эффект она на меня оказывает.

Шай замирает, резко вдохнув.

— Говорил же, перестань ерзать, — бормочу я, желая знать, о чем она думает. Она должна понимать, что я не могу это контролировать. Его действия не совсем добровольны. Конечно, мне не обязательно было притягивать ее к себе. Это был чистый эгоизм, и мне совсем не жаль.

По крайней мере, теперь она знает, что жалкое представление о моей мужественности, которое она могла увидеть, пока я болел, — это не вся картина. Моя гордость немного приподнимается, как и мой член.

— Я не хотела… Я просто пыталась устроиться поудобнее, — она смущена, но не уверен, хорошо это или нет. Я буду чувствовать себя настоящим подлецом, если позже узнаю, что она боялась, будто могу воспользоваться ситуацией ночью. Я, возможно, фантазировал об этом, но на самом деле не сделал бы этого. Не совсем. Только если бы знал, что она этого хочет.

Господи, я думаю как маньяк.

Сознательно стараюсь дать ей как можно больше пространства, хотя его и так мало, но оставляю руку закинутой на нее. Я не могу заставить себя разорвать эту связь.

Мы оба лежим неподвижно. Неловко неподвижно.

В комнате стоит мучительная тишина, которую прерывает лишь потрескиванием печки. Моя усталость, которая была еще несколько минут назад, исчезла, как по волшебству. Интересно, сколько времени мне придется пролежать здесь, пока напряжение не исчезнет. Наверное, до тех пор, пока Шай не уснет. Затем я задаюсь вопросом, сколько времени это может занять, если мы оба чувствуем себя неловко, но все мои вопросы исчезают, когда Шай медленно и намеренно прижимается ко мне спиной.

Мужское удовлетворение наполняет мою грудь. Все, что могло ударить по моей гордости, теперь забыто, как будто стою на вершине скалы и начинаю бить себя кулаками в грудь, как чертов Тарзан.

Это проблема.

Я хочу убедить себя, что это обстоятельства, неделя была адской, и она единственный человек, рядом с которым можно найти утешение, но чувствую горечь лжи.

Это желание во мне не просто побочный продукт нашей ситуации, который исчезнет, как только мы окажемся дома. Это Шай. Это то, насколько нежная кожа под моими пальцами. То, как ее волосы все еще пахнут розами, хотя у нас нет ни одного куска мыла. Это знание, что, несмотря на то, как неоправданно грубо я с ней обращался, она сделала все, чтобы помочь мне, когда нуждался в ней.

Куча людей на ее месте увидела бы в моей болезни удобный способ сэкономить ресурсы. Она вполне способна сама о себе позаботиться, и я ей не особо нужен для выживания, но она все равно спасла мне жизнь. Она благородна, сострадательна, стойкая — список растет с каждым днем, и мне все сложнее вспомнить, почему желать ее — плохая идея.

Тот факт, что я даже рассматриваю возможность отказа от своих обязанностей как главы семьи Моретти, — опасный знак. Отношения между нами не сработают.

Не если бы мы были дома. Но мы не дома.

Это правда, и, возможно, мы никогда не вернемся домой. Почему, черт возьми, мы не должны делать то, что хотим, пока можем? То, что происходит в глуши, не обязано следовать за нами домой.

Я пытаюсь оправдать плохое решение. Слышу это ясно, как день, но мне все равно. Это худшая часть. Она так меня завела, что готов намеренно навредить себе, лишь бы держать ее рядом.

Моя рука прижимается к ее животу, словно в принятии своей судьбы.

Никогда не думал, что поддамся зависимости. Я не из таких. Но вот я лежу, радуясь, что у меня есть хотя бы еще один день с моим новым наркотиком.

Хаос.

Утро приносит новую волну ожидания, столь же всепоглощающую, но источник ее совершенно иной. Пришло время проверить наши ловушки. Нет слов, чтобы описать, как отчаянно я надеюсь, что хотя бы одна из них сработала.

Я чертовски голоден, и это больно.

Если бы мы вообще не ели, наши желудки, возможно, онемели бы от голода, но каждый кусочек пищи, который съедаем, словно снова разъяряет мой желудок, как ребенок, закатывающий истерику из-за отобранной игрушки.

— Я больше никогда не буду воспринимать еду как должное, — говорю вслух, когда мы направляемся к ручью, где установлены ловушки.

— Еще бы, — Шай сегодня особенно серьезна. Мы оба чувствуем, как на нас давит реальность. Если мы не сможем добыть себе еду, нам придется отправиться в путь к цивилизации в разгар зимы, когда шансы на выживание ничтожно малы.

— Какая твоя самая нелюбимая еда? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Хм… наверное, квашеная капуста. Я не люблю все, что ферментировано.

— А сейчас бы съела?

— Не раздумывая. Я бы вылизала тарелку дочиста, — она бросает мне легкую улыбку. — А у тебя? Что ты обычно отказываешься есть?