Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 51)
К птицелову пойти? Даже если поверит, захочет ли вмешиваться? Верно сказал Чёрный, дрязги векшиц его не волнуют, пока они меж собой власть делят. Вот когда против честных людей силу свою обернут, тогда птицелов возьмётся их судить и карать, а до тех пор ему дела нет. Пусть и вовсе друг друга убьют, меньше птичьей скверны на земле будет!
Да как объяснить им, что Неясыть не такова, как прочие векшицы? Что сердце у неё осталось человечье, пусть и носит она наряд из совиных перьев?
К воеводе пойти? Сказать дядьке: раз Вороны свою старшую предали, то и его предадут? Так хороша, так сладостна показалась Мареку эта мысль, что бросился он обратно к шатру воеводы, даже не выпустив скребка из рук. Он найдёт верные слова, достучится до разума дядьки, воззовёт к его осторожности – и предателей схватят и на суд князю доставят! А если боги будут милостивы и вложат Мареку в уста верные слова, то сможет он воеводу убедить и Неясыть из беды выручить. А в том, что попалась она в беду – в западню, Воронами расставленную, Марек не сомневался.
И так он увлёкся, речь сочиняя, что сам не заметил, как на дядьку налетел. Все верные слова тут же исчезли, словно и не было их.
– Марек? – Воевода был в добром настроении, всего лишь нахмурился, удержав племянника за плечо. – Что ж ты сам не свой ходишь? Или тебя ночь пугает?
Марек вздрогнул, выпрямился, открыто глядя воеводе в лицо. Нет, не рябинная ночь его пугала, даже после слов Неясыти он тёмных чудес не страшился.
– Чего бояться, воевода, если ночь как ночь, вся и разница, что дома вокруг рябин хороводы водить будут? Но тревога меня не оставляет. Позволь на полёт стрелы всё вокруг разведать…
– И думать забудь, – отмахнулся воевода. – Векшица вот-вот вернуться может, и мы за караифами двинемся. Мне все нужны к этому времени. И ты особенно.
Глаза воеводы чуть заметно потеплели, и Марек заколебался: уж не лучший ли миг сказать про предательство векшей? Спросил осторожно:
– А если не вернётся? До темноты не вернётся?
– Значит, в ночи прилетит. Да даже если не прилетит – нечего тебе о птичьих колдунах беспокоиться. Иди сил набираться.
Марек проглотил рвущиеся с языка слова и с лёгким поклоном отступил. Нет, не поверит дядька. А если поверит – откажется помогать. Нечего, мол, о прихвостнях Птичьей матери печься.
Небо наливалось тревожной чернотой, тяжкий гул расходился под тучами, словно наверху бушевало море, захлёстывало небесные берега, грозило проломить их и на землю обрушиться. Сумерки опускались быстро, вот только полдень был, до вечера ещё далеко, а земля уже в темноте утопает. Со всех сторон подступала рябинная ночь, зловещая и холодная, стирающая границы, обнажающая неприглядное.
Неясыть так и не вернулась.
Уголька Марек оседлал сам, взнуздал быстро и привычно. Перебросился парой резких фраз с не в меру бдительным дружинником: «Куда собрался? Лагерь запрещено покидать!» – «Воевода на разведку послал. С ним спорить станешь?» Теперь бы самому с воеводой не столкнуться.
Тяжелее оказалось сладить с Угольком. Конь артачился, мотал головой, не желая куда-то скакать в самую ночь. Марек даже прикрикнуть на него не мог, чтоб внимания не привлечь. Только и оставалось, что шипеть да уговаривать, умасливая упрямую скотину. Лишь скормив иноходцу обеденную горбушку, Марек смог его успокоить и вывести из лагеря. Стоило пересечь незримую границу, как тут же в лицо ударил ветер, выбил из груди дыхание, выстудил мысли.
Марек оглянулся на тёмный лагерь, решительно сжал кулаки. Он даже направление представлял себе смутно, но ждать в бездействии больше не мог.
Если Неясыть не вернётся, он себе не простит.
Он обязан хотя бы попытаться.
Рябинная ночь обрушилась на степь в один миг. Это в города и деревни она вползала змеёй, струилась меж костров, липла к стенам, стучалась в окна. Здесь же не было от неё защиты – ни крова, ни огня. Только мерный галоп иноходца.
Глаза разведчика быстро привыкли к мраку, и он всматривался в темноту впереди, пытаясь угадать очертания горизонта и абрисы пологих холмов. Изредка вскидывал голову, щурился в небо, неспокойное и бурлящее, словно готовое уже разродиться разной пернатой нечистью.
«Нечего мне бояться, ночь как ночь, – уговаривал себя Марек, пока Уголёк летел во тьме, и дробный стук копыт сливался с пульсом. – Только и разницы, что нынче костры не горят».
Но чаще и чаще сжимал пластинку оберега.
Ветер бил в левый бок, выстуживал быстро, гудел низко. Мареку всё блазнилось – в завываниях ветра голос есть, кричит что-то и гонит прочь. Но не останавливаться же слушать? Так и вовсе замёрзнуть можно.
Через час стремительной скачки Уголёк перешёл на рысь, выдыхая белёсый пар. Марек в отчаянии ударил пятками, но конь заржал гневно и с шага сбился. Только и осталось, что спешиться и вести коня в поводу, дать ему время отдохнуть. Холод злыми иглами впивался в кожу, словно и не было на Мареке ни шерстяной рубахи, ни лёгкой кольчуги, ни короткого тёплого плаща.
Через несколько шагов Марек растерянно оглянулся. Опытный разведчик никогда не перепутает направление, даже в самый глухой ночной час не потеряет дорогу, не забудет, откуда пришёл. Но в степи свои законы. Обрушилась тьма – и не стало верных примет, которых и без того было мало. Необъятный простор вокруг, первобытная пустота и ветер ледяной. Уж не такова ли Навь?
От страха дыхание сбилось, и кмет раскашлялся. Небо грохотало – где-то в отдалении прогремел гром, долгий и раскатистый, и земля отозвалась дрожью. Ветер налетал со всех сторон, трепал плащ, то накидывая полу на голову, то вовсе пытаясь сорвать.
У самого горизонта сверкнула молния – раздвоенная, яркая, на миг залившая степь белым нездешним светом.
Марек обессиленно прислонился лбом к шее Уголька, выдохнул в гриву:
– Вот она – истинная рябинная ночь.
Иноходец тревожно всхрапнул, но из-под хозяйской руки не вывернулся.
Следующая молния сверкнула ближе, Марек даже зажмурился, чтоб вспышка не ослепила его, но под веками всё равно расползлись разноцветные круги, а залитая белым пламенем степь так и стояла перед глазами.
Пластинка оберега с родовым знаком сломалась с тихим щелчком, вонзилась тонкой щепой в палец. Марек взглянул на ладонь с недоумением – он и не заметил, что вцепился в оберег настолько сильно.
На мгновение кмет прикрыл глаза, чтобы справиться с горьким ужасом – даже этой малой защиты лишился, дорогу назад потерял, от злого ветра окоченел… И наставницу не выручил!
Коротко и зло выругавшись, Марек сорвал с шеи бесполезный уже шнурок с обломком оберега, швырнул на землю. Задрал лицо к небу, несколько минут щурился от ветра, а потом закричал:
– Птичья матерь, в свою ночь помоги мне! Неясыть тебе слуга, так позволь выручить её! А меня всего забирай, если надобен!
Налетевший ветер швырнул слова обратно в глотку, и кмет раскашлялся, голос звучал слабо, замолк, едва от губ оторвавшись. И не изменилось ничего в мире. Только снова земля грому в ответ задрожала. Марек зло выдохнул и вскочил в седло, повернул коня. Уголёк приободрился, пошёл быстрее, и кмет понадеялся даже, может, хоть иноходец в этой тьме не заплутает, учует, где тепло и корм?
Следующая молния изломанным змеиным языком впилась в землю в нескольких метрах перед Мареком. Уголёк в ужасе заржал, но Марек не услышал его за обрушившимся ударом грома. Конь встал на дыбы, молотя копытами, и огромного труда стоило удержаться на нём. Еле утихомирив иноходца, Марек перевёл дух и утёр липкую испарину со лба.
И только тогда заметил, что мир так и остался белым, словно небесным огнём залитым.
Каждая травинка, каждый след на земле наливались чернотой там, где прихватила их колючая осенняя изморозь. Белым сияли тучи над головой, бурлили, водоворотом закручивались. Все цвета обернулись обратной стороной, стали острее и ярче. Едва дыша, Марек перевёл взгляд на пальцы, так и сжимающие уздечку, и тьма просвечивала сквозь его кожу.
– Милостивые боги, – выдохнул он и тут же прикусил язык. Не богов он молил о помощи, не к богам теперь ему взывать в страхе.
Кмет огляделся. До самого горизонта различал он чёрную вязь трав, словно письмена на листе. До самого горизонта видел бугристую, плешивую шкуру степи, словно долгой болезнью измученную. До самого горизонта различал среди туч ослепительно-белые крылатые силуэты.
А на самом горизонте – где не было ничего, ни сейчас, ни накануне, всеми богами поклясться он мог! – Марек различал мелкие, словно игрушечные, фигурки. Как пелену с глаз сдёрнули.
Сжалось сердце, словно ледяные вороньи когти его царапнули.
– Благодарю тебя, Птичья матерь, – обречённо прошептал Марек, прощаясь с жизнью. Что она потребует, что заберёт? Лучше не думать об этом. Пока есть у него время, надо успеть Неясыть выручить.
Вот умора будет, если векшица припозднилась всего лишь, а Воронов Марек неправильно понял, измену из пустоты надумал!
Рука сама по себе взметнулась к вороту, бессильно царапнула кольчугу. Нет больше оберега, нет больше родового знака. Не у кого больше защиты просить, поддержки искать. И надеяться не на кого.
На себя только.
А на кого могла надеяться Неясыть?
Твёрдой рукой Марек направил коня к стоянке караифов, и чёрное отчаяние в сердце зрело и разливалось ядом по венам. Даже если нет там векшицы, глупость его не должна быть напрасной. Лук при себе, и стрел он полный колчан взял. А значит, убьёт он кочевников столько, сколько боги позволят. Может, тогда дружина догнать их сможет?