Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 50)

– Госпожа Неясыть! – вздохнул Марек и замялся под мудрым взглядом векшицы. – Дядюшка просьбу передаёт…

Она рассмеялась, ласково потрепала Марека по щеке. В безветрии качнулись совиные перья в её прядях. Неясыть была стара и сильна, и перьев у неё было не меньше, чем волос.

– Говори же начистоту, птенец, – приказывает. Иного Рогвальд не умеет. Чего ж он от меня хочет?

На каждом слове запинаясь, пересказал Марек дядюшкины слова, а сам глаз от земли поднять не смел. Неясыть выслушала молча, не гневаясь, не упрекая. Рядом с нею не вихрилась колдовская сила, грозя чужую волю сломить, и от того лишь страшнее делалось.

– Что ж, – наконец медленно произнесла векшица, – я выполню приказ воеводы. Передай ему – вернусь перед рябинной ночью, на закате, а он же пусть молит всех богов о спасении и защите и будет готов по следу дружину вести.

Марек кивал покорно, радуясь, что легко всё обернулось, и Неясыть не разгневалась. Только он собрался обратно к дядюшке бежать, как схватила она его за предплечье, сжала мягкие пальцы – и словно тиски руку сдавили.

– Дядька твой рябинной ночи не боится, потому что глуп. Вижу, ты боишься недостаточно, хоть я тебя и учила. Не в том беда, что воевода груб в приказах, а в том, что своих же людей на убой повести может.

Марек взглянул в лицо Неясыти и тут же отвёл взгляд – глаза на нежном лице светились белёсо, словно отражали нестерпимо яркую луну. Да только ни луны, ни звёзд не было над степью, только чёрное покрывало туч низко висело.

– Не видели вы настоящей рябинной ночи, когда от молний небеса по швам расходятся, чужое к нам пропуская. Привыкли у костров плясать да на воске гадать, нечистью рядиться да рябину лентами украшать. Птичья матерь крепко спит, мало её детей осталось, вот и не мечется в кошмарах, не трясёт в земной тверди темницу. Раньше же в рябинную ночь под небо и вовсе не выходили.

– А какой она была – настоящая? – Марек сначала выпалил вопрос, а уж потом испугался. Но откуда-то он не сомневался, и что Неясыть ответит, и что она истинную рябинную ночь на своём веку видела.

Она поймала его взгляд, несколько минут молчала, и лицо её больше напоминало погребальную маску из белого дерева. Наконец она ответила:

– Страшная. В тот год князь Илиодор квилитку в леса загнал. Я среди его егерей была, первой шла. Князь, что твой воевода, тоже не пожелал в недобрую ночь отступить. Как же, добычу из когтей выпустить! Пытался он загнать её, а в итоге загнал нас – когда ночь упала, сил уже не было ни у воинов, ни у меня. Скажу лишь, что из сотни княжьих витязей только семерых сберечь смогла. А всё ради того, чтоб князь новым костяным кубком похвалялся.

Неясыть замолчала, прошлась из стороны в сторону, неспокойно хмурясь, словно места себе не находя. Смутный, застарелый гнев клокотал в её голосе.

– Но не это страшное. Помнишь легенды, маленький разведчик? Помнишь, почему мы квилитов преследуем?

Марек пожал плечами, не очень уверенно предположил:

– Потому что они дети Птичьей матери, вернуть её могут и мир уничтожить?

– И поэтому тоже. Но в первую очередь – потому, что только им судьба подвластна, и никому от их слова защиты нет. К нашему счастью, такое только пробудившиеся квилиты могут, а спящие, что среди нас ходят, даже удачу себе через раз не нажелают. Та квилитка… – Неясыть дёрнула уголком рта, не желая говорить о неприятном, но умалчивать она не желала сильнее. – Она была в тяжести, вот-вот срок подошёл бы. Потому и удалось её загнать. Знаешь, маленький разведчик, она совсем не отличалась от человека. Баба как баба, израненная, истощённая, растрёпанная. И кровь у неё была красная. Я даже замешкалась – уж не ошиблись ли мы часом, не затравили ли простую селянку?

Она застыла, обхватив себя за плечи, выпрямилась – маленькая, мягкая, беззащитная. Убившая квилитку и выжившая после этого.

– Я её почти пожалела, в этом и была моя ошибка – она успела раскрыть поганый рот. Сказала: вот я не переживу эту ночь, а ты, векшица, переживёшь. Да пожалеешь об этом. Следующая рябинная ночь – истинная рябинная ночь – тебя заберёт и человечье в тебе сожжёт, если уберечься не сумеешь…

Неясыть замолкла и отвернулась к границе лагеря. Лёгкая дрожь пробегала по перьям в её волосах, нервно сжимались мягкие пальцы, словно были когтями огромной птицы. Неясыть гневалась. Но сама не знала на кого: на тщеславного князя, на квилитку или на себя?

– Как это – человечье сожжёт? – осторожно спросил Марек.

Векшица вздрогнула, словно пробуждаясь, коротко оглянулась через плечо, недовольно глазом сверкнула:

– Нечего тебе больше знать – мал ещё. Иди к дядьке и молись, чтоб истинную рябинную ночь не узнать!

Не успел Марек окликнуть её и остановить, а векшица уже кинулась сквозь границу лагеря, в алчные лапы ветра, и он ободрал с неё плоть, оставив только маленькую серую неясыть, что легко встала на крыло и взмыла в поднебесную черноту.

Утро не наступало. Сменились караульные, проснулись голодные кметы, а небо всё так и оставалось низким и тёмным. Даже векшицы ходили обеспокоенные, поглядывали на косматые тучи, ворожили себе, да без толку. Недобрый шепоток полз по лагерю, забытые суеверия вспоминались к слову и не к слову, и страх оседал на кожу вместе с моросью.

Ближе к полудню, когда обычно солнце ползёт к зениту, безжалостным белым сиянием очищая небеса, день немного посветлел. Но даже тогда густые сумерки не рассеивались.

Слегка потеплело. Марек тревожно принюхивался – степные травы поздней осенью ничем особым не пахли, растеряв всю силу за медленное раскалённое лето, но что-то всё же тревожило обоняние кмета. Он умел легко различать запахи, как и прочие разведчики. До псов им было, конечно, далеко, но учуять падаль они могли издали и легко отличали ядовитые травы по запаху.

Мареку казалось – пахнет сама земля. Пахнет застарелой кровью, как на требище Перуна, где её пролилось столько, что почва не могла принять больше. Но никто не волновался, и даже воевода был благодушен и спокоен. Передышка была необходима дружине, особенно сейчас.

После полудня векшицы разрешили жечь костры – они снова подчинили ветер, и он рвал в клочья дым до того, как тот успевал подняться к небу, выдавая место лагеря кочевникам. Кметы теснились у огня, жадно тянули к пламени руки, не боясь обжечься, – пытались набрать тепла впрок.

Марек держался в стороне, грыз кусок солонины и тревожно посматривал на небо. Хоть Неясыть и обещала вернуться только к ночи, Марек надеялся, что небольшая серая сова вот-вот вынырнет из пелены туч, плавно опустится посередь лагеря, и женская рука укажет след к кочевникам. Но час тянулся за часом, а небеса оставались пусты.

В тоске и тревоге Марек бродил у границы лагеря, откуда ночью улетела Неясыть. Беспокойство о наставнице ли его угнетало, или снова тёмный страх змеей голову поднял и сердце обвил? Марек коснулся амулета на груди, опустил голову, шепча молитву предкам – уберегите от слепого ужаса, не дайте руке дрогнуть, а взгляду помутиться, а врагов я уж своими силами одолею.

Легче не становилось.

Марек проведал Уголька, проследил, чтоб младшие хорошо за иноходцем следили, овса сыпали вдоволь. Чуяло сердце – придётся ему сегодня скакать, обгоняя ветер, а куда и за кем – молчало.

С тяжёлой душой пошёл Марек к воеводе, просить позволения разведать, всё ли вокруг лагеря спокойно – сил уже не было себя тревогой изводить и без дела сидеть. Но у самого полога он замер, словно кто-то холодом ему в затылок дунул.

Осторожно отогнул самый край ткани, заглянул внутрь.

В шатре только векшицы сидели, спиной к входу, у очага когтистые руки грели.

– А если вернётся? – ни к тому ни к сему, спросил Белый.

– Не вернётся, – отрезал старший. – Им же выгода, чтоб не вернулась. Но если всё же ей удастся… будь готов, придётся испачкать когти и довершить начатое.

– Если птицелов узнает…

– Ему нет дела до наших дрязг. Иначе сам бы давно велел старухе в княжьем тереме остаться! В дружине место молодым и сильным, а не старым!

Белый замолчал, и тяжёлым и холодным было его молчание, хотя угли щедро отдавали тепло. Чёрный не выдержал, сказал резко:

– Поздно уже на попятный идти! Теперь только до конца. Или не помнишь ты, как клялся всюду за мной следовать и слушать, что отца родного?

Белый усмехнулся невесело:

– Как вспомню, как отец жизнь закончил, так жалею о клятве.

Марек одеревенелыми пальцами отпустил ткань полога, бесшумно шагнул назад. Перед глазами плыли тёмные круги, а грудь сдавило, словно железным обручем – не сразу осознал Марек, что как задержал дыхание, так и не может вдохнуть. С трудом обуздал тёмное отчаяние, пошёл прочь, понурив голову.

Ледяное равнодушие медленно отступало, оставляя место ослепляющему негодованию, и Марека начало потряхивать слегка, как от сырого ветра, хоть и не холодно было – бурлила кровь, согретая гневом, разносила жар по конечностям. В самом сердце дружины – измена! Не зря, не зря векшиц сторонятся, нет в них человечьего, что было – Птичьей матери отдали, перья нацепили, древней твари служат! Вот и лгут, и предают, и убивают – да и выворачивают всё наизнанку: на благо дружине всё, мол!

Но делать-то что? Ноги вынесли Марека к лошадям, и кмет схватился за скребок, взялся вычёсывать Уголька. Плавно двигались руки, повторяя привычные движения, а мысли меж тем в голове бродили темнее туч.