Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 52)

Уголёк упрямился поначалу, но быстро смирился, скакал тяжело, отфыркивался. Тучи над головой наплывали одна на другую, сходились, как огромные скалы, как гигантские волны, и небо трещало, как старая холстина в сильных руках. Марек глаз не сводил с тёмных фигурок, боялся, что моргнёт – и они исчезнут. Глаза жгло, волей-неволей кмет смаргивал мелкие слёзы, и снова, и снова находил силуэты степняков на горизонте.

Вот уже скоро, скоро, не заметили бы только! Марек кусал губы, молитвой затвердил план: подскакать на полёт стрелы, чтоб не услышали, не засекли. Ночь сейчас на его стороне, спрячет своим пернатым плащом. Перестрелять сколько сможет, боем связать, а дальше, а дальше…

А дальше не было ничего.

Вот уже, близко. Пора!

Марек осадил Уголька, спрыгнул, споро натянул тетиву и замер. Только сейчас пересчитал фигуры, только сейчас понял – слишком мало их для разбойных степняков. Да и не лагерем стоят, костров не жгут, часовых не назначили – копошатся промеж собой, то ли шаманствуют, то ли молятся.

Посторонним и невиновным неоткуда было взяться в ночной степи, но Марек опустил стрелу, засомневавшись. Недобрая ночь творилась вокруг, клокотала громом. Птичья матерь ворочалась в подземной темнице, гневалась, а Марек так неосмотрительно вручил себя в её сморщенные лапы. Не стал ли он уже соломенной игрушкой в её когтях? Станется с неё посмеяться: выпустит он стрелу – а попадёт не в кочевника, а в Неясыть! Нет, ближе подобраться надо!

Тихо скрипела обледенелая трава под ногами, но кроме Марека никто не мог услышать звук его шагов за раскатами грома. Гроза набирала силу, молнии били чаще и ближе, только теперь Марек видел их чёрными, а не белыми вспышками. Кочевники и те, похоже, грозы боялись. Варвары безбожные, да тьма за гранью мира и нечисть пернатая не различают, кому человек молится и какие обереги носит.

Очередной раскат грома больно ударил по ушам, и мир качнулся перед глазами. На какой-то миг Мареку показалось, что он оглох, но спустя несколько секунд различил встревоженные голоса. И за ними – нечеловечий крик боли.

Совиный крик.

Больше не раздумывая, Марек вскинул лук и выстрелил, почти не целясь. Следующую стрелу бросил на тетиву не глядя, уже сорвавшись на бег. Промазал! Но караифы даже не смотрели в его сторону, не хватались за оружие. Марек уже чётко видел – у ног их лежит изломанное тело, словно гигантскими руками перекрученное. Вот один из кочевников вскинул каменный нож – добить жертву. Вот – стрела сорвалась с тетивы раньше времени.

«Промажу!» – мелькнула жуткая, отчаянная мысль.

Он не успел увидеть, попал или нет.

Молния ударила совсем рядом, чёрной трещиной расколола мир на части, а за ней клокотал и бурлил сонм уродливых тварей, безглазых, многоруких, крылатых. И ненасытной визжащей стаей они рванулись в брешь между мирами, и с многоголосым клёкотом ливнем из туч рухнули птицы.

Марек упал на землю, прижался к ней, даже не успев испугаться. Страх накатил позже, когда ломкая от инея трава забилась в рот, а по спине мазнули гигантские когти. Клёкот и грай заглушали собственные мысли, но даже сквозь них пробились чужие крики боли и ужаса.

Там же Неясыть!

Обмирая от жути, Марек медленно поднялся, спрятал лицо в сгибе локтя, другой рукой вцепился в рукоять отцова ножа. Кмет ждал, что в него тут же вопьются сотни когтей, начнут терзать, что тяжёлые клювы пробьют голову, что птицы постараются добраться до глаз, но они метались вокруг него, задевая лицо кончиками перьев, вопили многоголосо и жутко.

Словно не замечали.

Словно он был своим.

Каждый шаг давался тяжело, как навстречу урагану. Что-то рвануло за плащ – то ли гигантские когти, то ли порыв нездешнего ветра – и сорвало, унесло его в степь. Не было сил на страх, только одна мысль стучалась в ослабевшем рассудке, и вторили ей крики ужаса и агонии степняков.

Найти наставницу. Найти наставницу.

Только как, если вокруг беснуются птицы и безымянные твари, земля из-под ног уходит, а небо вот-вот грозит на голову рухнуть?

Он всё равно шёл вперёд, не чуя направления, но зная, что идёт правильно. Что-то вело его, как по нити, тянуло к себе, болью отдавалось в животе, холодом царапало горло. Он желал найти наставницу – и он шёл к ней.

И судьба ничего не могла ему возразить.

Марек едва не споткнулся о её тело, рухнул рядом на колени, даже не почувствовав боли. Одна из птиц пронеслась перед лицом, хлестнула перьями по глазам, и тут же слёзы брызнули, и мир расплылся пятнами. Марек зажмурился, слепо шарил перед собой, а едва коснулся кожи Неясыти – холодной и липкой от крови – вцепился обеими руками, боясь отпустить, боясь снова потерять.

От его прикосновения она словно очнулась от забытья, выгнулась дугой, закашлялась. Марек обнял её плечи, сгорбился над ней в бесплодной попытке защитить, укрыть от когтей и клювов разбушевавшихся птиц. Но она оттолкнула его – слабо, едва взмахнув руками.

Когда Марек заставил себя заглянуть в её лицо, глаза векшицы были ясными. Даже в чёрно-белом мире они отражали белёсый лунный свет.

– Беги, глупый птенец! – На её губах запеклась кровавая корка, и с первым словом она лопнула, и белые капельки крови зазмеились по подбородку.

Марек только сильнее сжал её плечи. Рядом ещё кричали умирающие кочевники, которых заживо рвали на части птицы и нездешние пернатые твари. Чьи-то когти впились в плечи, потащили Марека в сторону, но он так и не выпустил векшицу, и птицы брызнули от неё прочь.

– Беги же! – простонала она из последних сил. – Я же говорила – человечье во мне эта ночь сожжёт, тварью стану, рябинниц страшнее! Тебя ведь убью! Убегай!

Марек жмурился, склоняясь всё ниже и ниже, холод уже не впивался в кожу, а прорастал изнутри, из выстуженных костей. Всё, что мог юный кмет, так шептать беззвучно:

– Нет, не сожжёт, не станешь, нет, не сожжёт, не…

Слова катились с губ, сливались в одну ленту, бесконечную, бессмысленную молитву на языке, которого и не было никогда. Марек жмурился, и слёзы жгли щёки, и казалось ему, нет этой ночи конца и края. Он не слышал себя за буйным птичьим гвалтом, за низким, дребезжащим грохотом грома, словно божественные девы в бело-алых платках собрали всю медь и железо и колотили в них в ритуальном танце, отпугивая тварей из межмирья.

После очередной вспышки молнии весь мир укрыла благодатная тьма, и она же разлилась под веками Марека. Белое пламя ушло, вернув миру привычные цвета, до поры укрытые чёрным крылом ночи. Даже грохот и звон отдалились, словно остались за горизонтом.

Медленно подступал покой.

– Ну же, птенец, проснись.

Время костров и гаданий уже прошло. На перекрёстках ещё дотлевали огромные кострища, дышали жаром, разбрызгивали колкие искры, когда головешки осыпались жирной золой. С криками, песнями и дребезгом по улицам плясали самые смелые и самые пьяные. Но скоро выдохнутся и они. Вернутся домой, к очагу и вину, в тепло.

Марек потёр глаза. Нельзя спать в рябинную ночь, иначе сны сороки унесут. Мягкая ладонь коснулась щеки, встрепала короткие волосы, и кмет потянулся за ней, ничего не желая так сильно, как продлить миг этой почти материнской ласки. Домашний покой обнимал мягче любимого одеяла.

– Я не сплю, госпожа Неясыть, всеми богами клянусь, не сплю!

Она улыбнулась – без укора, покровительственно, как могла бы улыбаться птица, глядя, как дети пытаются в первый раз встать на крыло.

– Я-то вижу. А ты?

Что-то странное звучало в её голосе, эхо то ли далёкой грозы, то ли далёкого плача. Марек вздрогнул, зажмурился несколько раз, прогоняя дрёму. Поднял глаза на наставницу.

Подавился вскриком.

Неясыть выглядела… странно. Не человек уже, но и не птица – сломанная, ощипанная, изуродованная. На голове розовели проплешины среди серых волос – там, где росли жёсткие совиные перья, в которых и заключалась сила векшиц, осталась только воспалённая кожа. Дымчатые глаза запали, нос заострился, став похожим на клюв. Но страшнее всего были руки – округлые ладони с выдранными когтями, морщинистая, чёрная кожа на тыльной стороне, мелкие жёсткие перья у запястья.

Больше не сова.

– Госпожа?.. – С мольбой выдохнул Марек, надеясь, что Неясыть рассмеётся и развеет морок или подскажет, как помочь ей, чем исцелить её.

Но она молчала.

– Я же говорила, глупый птенец: беги. А ты?

Она отвернулась, опустила обезображенное лицо. Марек потянулся, но не посмел прикоснуться к ней. За окном громыхнуло особенно звонко, тут же раздался многоголосый хохот. Неясыть вздрогнула, как от удара, медленно заговорила.

Голос её срывался.

– Они ждали меня. Именно меня из нас троих. Знали, чем сильна и чем слаба, и верно сплели сети. У них было моё перо – и чары их не коснулись. Они схватили меня и обратили меня, и вырвали перья, и вырвали силу из моего сердца. Вся степь была на их стороне. Я взывала к Птичьей матери, но даже она когда-то проиграла бой змею недр, на что могла надеяться я? Они хотели оставить меня – едва живого человека, мёртвую векшицу, а я… Я желала, чтоб исполнилась воля квилитки. Чтоб именно эта ночь стала истинной, чтоб именно эта ночь превратила меня в чудовище, чтоб отомстить… А потом появился ты. И всё испортил.

– Госпожа Неясы…

– Не называй меня так! – Она обернулась с яростным криком, тонкие пряди хлестнули по плечам. – Человечье имя я отдала, когда вручила себя Птичьей матери. Птичье имя у меня отобрали. Нет у меня больше ничего. И не будет.