Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 22)
Учитывая бремя болезней аграрного общества и его хрупкость, демографическое «преимущество» земледельцев перед охотниками-собирателями было незначительным. Однако следует помнить, что за пять тысяч лет («чудо» сложных расчетов) совокупные различия стали огромны. Например, если рассчитать периоды удвоения населения при разных уровнях рождаемости, то ежегодные темпы прироста в 0,014 % удвоят население за пять тысяч лет, а все еще крохотные темпы прироста в 0,028 % – за половину этого времени (2500 лет), и, конечно, численность вновь удвоится за оставшийся период, т. е. в итоге увеличится в четыре раза. С учетом наличия достаточного времени, небольшое воспроизводственное преимущество земледельцев превратилось в итоге в ошеломляющее[90].
Демографический рост (если наш примерный расчет реалистичен) мирового населения – с 4 до 5 миллионов за пять тысяч лет – кажется ничтожным. Поскольку в эпоху неолита соотношение земледельцев и охотников-собирателей в 5000 году до н. э. серьезно изменилось в пользу первых по сравнению с 10000 годом до н. э., то вполне вероятно, что даже в этот период демографического спада зерновые земледельцы мира по численности обгоняли охотников-собирателей. Возможны и два других сценария: многие охотники-собиратели начали заниматься земледелием по собственному желанию или по принуждению; аграрные патогены, которые стали эндемическими и менее опасными для земледельцев, оказались смертельными для иммунологически неискушенных охотников-собирателей при контакте двух групп, также как европейские патогены уничтожили подавляющее большинство населения Нового Света[91]. Нет однозначных доказательств, которые бы подтвердили или опровергли эти возможные сценарии. Так ли иначе неолитические земледельческие сообщества Леванта, Египта и Китая расширялись и расселялись по аллювиальным низменностям, очевидно, за счет неоседлых народов. Сколь бы неясным ни было предзнаменование, оно сбывалось.
Глава 4. Агроэкология первых государств
Кто бы ни имел серебро, драгоценности, быка или овцу, сядет у ворот того, кто имеет зерно, и проведет там все свое время.
В конечном счете люди кланяются тому человеку или группе, кто может и осмеливается завладеть кладом, запасом хлеба или богатством, чтобы вновь раздать их людям.
Если приравнять цивилизацию к государству, а архаичную цивилизацию – к оседлости, земледелию, домашней усадьбе, орошению и городам, то придется признать, что наша историческая хронология в корне неверна. Все эти достижения неолита существовали задолго до того, как мы обнаруживаем нечто похожее на государство в Месопотамии. Имеющиеся сегодня данные заставляют признать, что зачаточные формы государственности возникли благодаря сочетанию запасов зерна с рабочей силой, которое сложилось в позднем неолите и стало объектом контроля и захвата. Как мы увидим далее, это сочетание было единственным материалом, который подходил для строительства государств.
Оседлое население, выращивающее одомашненные зерновые культуры, и небольшие города примерно с тысячей жителей, занимающиеся торговлей, были исключительным достижением неолита и возникли примерно за два тысячелетия до появления первых государств в 3300 г. до н. э.[93] Как уточняет Дженнифер Пурнелл, эти первые города
были будто острова посреди болотистой равнины, расположенные на границах и в сердце обширных дельтовых болот <…> Водные пути между ними служили не столько оросительными каналами, сколько транспортными артериями[94].
Хотя ранее в регионе и за пределами южных аллювиальных равнин существовали протогородские поселения, очевидно, что здесь, благодаря обилию заболоченных земель, становление городов было более устойчивым, долговечным и беспрестанным, чем где бы то ни было еще[95].
Протогородской комплекс представлял собой исторически новую и уникальную концентрацию рабочей силы, пахотных земель и продовольствия, которая, будучи «захвачена» (хотя и слово «паразитирование» не является преувеличением), могла превратиться в мощный узел политической власти и привилегий. Неолитический агрокомплекс был необходимым, но недостаточным фундаментом государства – он делал его возникновение возможным, но не гарантированным. В веберовской терминологии речь идет скорее об «избирательном сродстве», чем о причине-следствии. Таким образом, в тот период было возможно и даже распространено оседлое земледелие – на аллювиальных равнинах, с использованием орошения – но без каких бы то ни было форм государственности[96]. Однако никогда не существовало государства без аллювиального зернового земледелия.
Но в таком случае как возникает государство? Смогли бы мы опознать первое древнее государство, если бы увидели его? Здесь нет однозначного ответа, и я склонен трактовать «государственность» как состояние «более или менее», а не как жесткое противопоставление «или-или». У государственности множество правдоподобных атрибутов, и чем их больше у конкретной формы правления, тем вероятнее, что мы назовем ее государством. Небольшие протогородские поселения оседлых собирателей, земледельцев и скотоводов, которые устанавливали общие правила коллективной жизни и торговли с внешним миром, уже по одной этой причине не могут называться государствами. И традиционный веберовский критерий, согласно которому государство – это территориальная политическая единица, монополизировавшая право на применение насилия, здесь не вполне адекватен, потому что считает само собой разумеющимися многие другие черты государственности. Мы считаем государством институт, в котором существует слой чиновников, занимающихся расчетом и сбором налогов (в форме зерна, труда или звонкой монеты) и подчиняющихся одному правителю или их группе. Мы определяем государство как инструмент исполнительной власти в достаточно сложных, стратифицированных, иерархически организованных обществах с очевидным разделением труда (ткачи, ремесленники, священнослужители, кузнецы, чиновники, солдаты, земледельцы). Некоторые авторы применяют более строгие критерии: например, государство должно иметь армию, оборонительные стены, монументальный ритуальный центр или дворец и, возможно, царя или царицу[97].
Учитывая столь многообразные признаки, попытки определить точную дату рождения первых государств порождают произвольные предположения, ограничиваемые лишь убедительными археологическими и историческими данными с нескольких мест раскопок. Я предлагаю выбрать из списка атрибутов государственности наиболее приоритетные для ее становления – территорию и специализированный государственный аппарат, т. е. стены, налоги и чиновников. Согласно этому перечню, «государство» Урук однозначно существовало уже в 3200 году до н. э. Ниссен называет период с 3200 по 2800 год до н. э. «эпохой великих цивилизаций» на Ближнем Востоке, и «Вавилон, безусловно, стал регионом, породившим самые сложные экономические, политические и социальные порядки»[98]. Не случайно знаковым действием для шумерской государственности было строительство городской стены. В Уруке она была возведена в период с 3300 по 3000 год до н. э., в период предположительного правления Гильгамеша. Урук стал первой формой государственности, которая затем воспроизводилась на всех аллювиальных равнинах Месопотамии примерно двадцатью конкурирующими городами-государствами, или «политическими сверстниками». Эти государственные образования были столь малы, что можно было за день пройти пешком расстояние из их центра до внешней границы.
Благодаря политическому и экономическому контролю над скромной сельскохозяйственной периферией и иерархически организованному управлению шумерский город Урук в конце IV тысячелетия до н. э. соответствовал критериям города-государства. Первоначально он считался уникальным по размерам и системе власти, но сегодня у нас есть доказательства того, что уже в первой половине III тысячелетия основные для того периода города Киш, Ниппур, Исин, Лагаш, Эриду и Ур были Уруку под стать[99].
То, что Урук выглядит особенно внушительно в ряде исследований древних этапов государственного строительства, объясняется не только тем, что он, видимо, был первым государством, но и тем, что оставил массу археологических свидетельств. По сравнению с Уруком знания о других первых центрах государственности в Месопотамии отрывочны. В свою эпоху Урук, скорее всего, был самым крупным городом мира по размерам и числу жителей. Оценки его населения колеблются от 25 до 50 тысяч человек, и оно увеличилось в три раза за двести лет, что вряд ли обусловлено естественным приростом, учитывая высокий уровень смертности. Поскольку названия Ур, Урук и Эриду явно не шумерские по этимологии, можно предположить, что Урук расширялся за счет иммиграции, замещающей или поглощающей прежнее население. Сохранившиеся барельефы, изображающие военнопленных в кандалах на шее, указывают и на другой способ пополнения городского населения.
Городские стены Урука окружали территорию примерно в 250 гектаров, что в два раза превышает размеры классических Афин три тысячелетия спустя. Опираясь на расчеты Постгейта, согласно которым другой шумерский город Абу Салабих с предполагаемым населением в 10 тысяч человек контролировал сельскую периферию радиусом в 10 километров, можно утверждать, что периферия Урука была по крайней мере в два-три раза больше[100]. Кроме того, обнаружена масса свидетельств того, что храмы мобилизовывали значительные трудовые ресурсы для решения сельскохозяйственных и других задач, о чем говорят тысячи одинаковых чаш, которые, судя по всему, использовались для распределения среди работников продовольственных и пивных пайков. Иные признаки государственности – это специальная группа писцов, солдаты (на полный рабочий день?) с полным обмундированием и усилия по стандартизации мер и весов. Таким образом, мои рассуждения о древних государствах, если не указано иное, основаны на обширной литературе, посвященной Уруку, иногда я упоминаю расположенный рядом и столь же хорошо исторически задокументированный, хотя и проживший более короткий век, город Ур Третьей династии, существовавший на тысячелетие позже.