Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 21)

Большинство факторов, усугубивших подверженность новым инфекциям, видимо, были обусловлены относительно высоким содержанием углеводов в однообразном рационе без достаточного количества дикоросов и мяса. В рационе, скорее всего, не хватало ряда важных витаминов и белка. Даже мясо домашних животных, которым иногда удавалось полакомиться, содержало намного меньше важных жирных кислот, чем мясо дичи. Заболевания, характерные для неолитической диеты, например рахит, оставили хорошо идентифицируемые костные следы; обнаружить следы заболеваний, которые влияют на мягкие ткани, намного сложнее (за исключением редких хорошо сохранившихся мумий). На основе знаний о рационе и древних описаний болезней (которых, судя по рациону, не существовало прежде) к результатам неолитических продовольственных практик были отнесены следующие болезни, связанные с питанием: авитаминоз, пеллагра, дефицит рибофлавина и квашиоркор.

А как обстояли дела у зерновых культур? Они тоже были подвержены влиянию своего рода «оседлости» на постоянных полях и в неизменных условиях скученности, а новый, управляемый человеком вариант селекции уменьшил их генетическое разнообразие, чтобы усилить желательные для него характеристики. Как мы увидим далее, как любому другому организму, зерновым культурам угрожали их собственные зависимые от плотности популяции заболевания. Поскольку «и скотоводство, и земледелие часто подвержены эпидемиям, неурожаям и другим несчастьям», Ниссен и Хейне считают, что древние земледельцы предпочитали, если была такая возможность, полагаться на охоту, рыбалку и собирательство[86]. Но и здесь вряд ли можно полагаться на археологические находки: они могут показать, например, что густонаселенная территория была внезапно покинута, однако без письменных источников сложно понять причины ее обезлюдения. Грибок, ржавчина, заражение урожая насекомыми, шторм, уничтоживший вызревший урожай, как и болезни, влияющие на мягкие ткани, не оставляют никаких следов или оставляют очень слабые. Письменные источники, если таковые имеются, скорее зафиксируют факт «неурожая» или голода, чем их причины, которые часто не понимали даже жертвы несчастий.

Зерновые культуры пережили собственный «растительный» эпидемиологический шторм. Представьте, сколь привлекателен был неолитический сельскохозяйственный ландшафт для патогена или насекомого: он был не только густо засеян, но и, по сравнению с дикими лугами, отведен лишь под две основные культуры – пшеницу и ячмень. Кроме того, на этих постоянных полях урожай собирался более или менее непрерывно по сравнению, например, с подсечно-огневым земледелием, где поле засаживалось в течение года-двух, а затем простаивало под паром десятилетие и дольше. Ежегодное возделывание поля, по сути, превращало его в постоянную кормовую площадку для насекомых-вредителей и болезней растений, не говоря уже о вездесущих сорняках, которые встраивались в те уровни пищевой сети, что не могли существовать без оседлого монокультурного земледелия.

Большие оседлые сообщества неизбежно означали наличие множества пахотных полей в непосредственной близости от себя, где выращивался один вид зерновых, что способствовало соразмерному увеличению популяций вредителей. По аналогии с эпидемиологией скученности людей логично предположить, что многие заболевания урожая, от которых страдали неолитические земледельцы, были вызваны новыми патогенами, которые воспользовались преимуществами столь питательной агроэкологии. Буквальное значение слова «паразит» согласно исходному греческому корню – «рядом с зерном».

Как и людям, зерновым культурам угрожают бактериальные, грибковые и вирусные заболевания, они также сталкиваются со множеством больших и малых хищников (улитками, слизняками, насекомыми, птицами, грызунами и другими млекопитающими) и с огромным разнообразием эволюционирующих сорняков, которые конкурируют с культурными растениями за питание, воду, свет и пространство[87]. Семечко в почве атакуют личинки насекомых, грызуны и птицы. В период роста и развития те же вредители являются для него угрозой, но к ним присоединяется тля, которая высасывает из растения соки и переносит болезни. На этой стадии развития грибковые заболевания особенно разрушительны – милдью (ложномучнистая роса), мокрая головня пшеницы, ржавчина и спорынья (известная как огонь святого Антония при попадании в организм человека). Та часть урожая, что не поддалась этим хищникам, вынуждена конкурировать с сорняками, которые любят вспаханную почву и мимикрируют под зерновые культуры. И даже когда урожай оказывается в амбаре, он все равно может быть атакован – долгоносиками, грызунами и плесенью.

Для современного Ближнего Востока привычно терять несколько зерновых подряд из-за болезней, насекомых или птиц. В проведенном на севере Европе эксперименте урожай ячменя удобрялся, но не защищался гербицидами и пестицидами, – в результате половина урожая была потеряна: 20 % – вследствие заболеваний, 12 % – съедено животными, 18 % – погублено сорняками[88]. Связанные со скученностью и монокультурным земледелием болезни постоянно угрожают одомашненным зерновым, поэтому, чтобы они дали урожай, мы, стражи, должны их постоянно защищать. Именно по этой причине древнее земледелие было чудовищно трудоемким. Были придуманы технологии, чтобы сократить затраты труда и улучшить урожайность зерновых: поля были разбросаны на большие расстояния, чтобы не соприкасаться; использовались парование и севооборот; семена закупались в отдаленных регионах, чтобы уменьшить генетическую однородность; созревающий урожай тщательно охранялся земледельцами, их семьями и огородными пугалами. Но, учитывая подверженность агроэкологии одомашненных зерновых заболеваниям, не было никаких гарантий, что урожай переживет все атаки хищников и накормит своего главного стража и хищника – земледельца.

В одном и главном отношении древний нарратив о прогрессе цивилизации оказался, несомненно, верен: одомашнивание растений и животных сделало возможным тот уровень оседлости, что заложил фундамент первых цивилизаций и государств с их культурными достижениями. Однако генетическая основа этого фундамента была чрезвычайно тонка и хрупка: горсть злаков, несколько видов домашних животных и предельно упрощенный ландшафт, который приходилось постоянно удерживать от возврата в лоно дикой природы. И при этом домашняя усадьба никогда не была близка к самодостаточности. Ей постоянно были нужны дотации исключенной из хозяйственного оборота природы: древесина на топливо и для строительства, рыба, моллюски, выпасы скота в лесу, мелкая дичь, дикорастущие овощи, фрукты и орехи. В случае голода земледельцы прибегали ко всем внедомохозяйственным ресурсам, которые обеспечивали пропитание охотников-собирателей.

В то же время домашняя усадьба стала настоящим праздником и местом паломничества для незваных комменсалов и вредителей – больших и малых, вплоть до микроскопических вирусов. Скученность и простота домашней усадьбы сделали ее поразительно подверженной опасности разрушения. Земледелие позднего неолита было первым из множества шагов в развитии особых технологий максимизации производства на основе небольшого числа предпочитаемых человеком видов растений и животных. Заболевание зерновых, домашней скотины или человека, засуха, проливные дожди, нашествие саранчи, крыс или птиц – что угодно могло уничтожить всю конструкцию в мгновение ока. Будучи основано на очень небольшой пищевой сети, неолитическое сельское хозяйство было более производительным благодаря концентрации, но одновременно более хрупким, чем охота, собирательство и даже подсечно-огневое земледелие, которое сочетало мобильность с опорой на разные пищевые сети. То, что, несмотря на хрупкость, домохозяйственный модуль, основанный на оседлом земледелии, превратился в господствующий агроэкологический и демографический бульдозер, преобразовавший почти весь мир по своему образцу, – просто чудо.

Окончательное доминирование неолитического зернового комплекса вряд ли было предрешено эпидемиологией домашней усадьбы. Вероятно, внимательный читатель не только будет озадачен становлением аграрной цивилизации, но и задастся вопросом, как, учитывая все те патогены, с которыми столкнулись земледельцы неолита, эта новая аграрная форма вообще смогла выжить, не говоря уже о процветании.

Я полагаю, что краткий ответ на этот вопрос – сама оседлость. Несмотря на общее ухудшение здоровья и высокую младенческую и материнскую смертность по сравнению с охотниками и собирателями, оседлые земледельцы демонстрировали беспрецедентно высокие темпы воспроизводства – более чем достаточные, чтобы компенсировать столь же беспрецедентно высокий уровень смертности. Влияние перехода к оседлости на рождаемость убедительно показано в работах Ричарда Ли, который сопоставил только перешедших к оседлости и кочевых бушменов из племени кунг, а также в других, еще более всесторонних сопоставлениях рождаемости у земледельцев и собирателей[89].

Неоседлые сообщества обычно сознательно ограничивают свое воспроизводство. Логистика кочевого лагеря делает крайне обременительным и даже невозможным наличие двух маленьких детей, которых нужно нести на руках. В результате интервал между рождениями детей у охотников-собирателей составляет порядка четырех лет, что достигается отсроченным отлучением от груди, приемом абортивных средств, безнадзорностью или детоубийством. Кроме того, сочетание физических нагрузок с постной и богатой белками диетой означало более позднее половое созревание, менее регулярные месячные и более раннюю менопаузу. Напротив, для оседлых земледельцев короткий интервал между деторождениями не столь обременителен, как для мобильных собирателей, и, как будет показано далее, ценность детей как рабочей силы в сельском хозяйстве выше. Благодаря оседлости раньше случается менархе; зерновая диета позволяет раньше отлучать детей от мягкой пищи; высокоуглеводная диета способствует овуляции, и репродуктивная жизнь женщины удлиняется.