Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 68)

В октябре мы с Нэтаки отправились в агентство, чтобы посмотреть, как обстоят дела. В сумерки мы приехали в главный лагерь, расположенный у забора управления агентства, ниже по реке. На ночь мы остановились у старого вождя – Палаточного Шеста.

– Оставь нашу провизию в сумках на седлах, – предложил я Нэтаки, – посмотрим, что они едят.

Старик и его жены приняли нас сердечно.

– Живо, – приказал вождь женщинам, – приготовьте еду для наших друзей. Они, должно быть, проголодались за время долгой поездки.

Палаточный Шест говорил так, будто в палатке полно провизии, радостно улыбался и потирал руки, разговаривая с нами. Но жены его не улыбались и не торопились. Они вынули из кожаной сумки три маленькие картофелины и поставили их вариться; из другой сумки появились две форели по четверть фунта весом, их тоже сварили. Немного спустя женщины поставили угощение перед нами.

– Это все, что у нас есть, – сказала одна из жен дрогнувшим голосом, смахивая слезы. – Больше нет ничего. Мы очень бедны.

Тут Палаточный Шест уже не смог сдержаться.

– Это правда, – заговорил он, запинаясь, – у нас ничего нет. Бизоны пропали. Великий Отец посылает нам мало пищи – ее хватает на один день. Мы голодаем. Конечно, бывает рыба – запрещенная богами, нечистая. Приходится все‐таки есть ее, но она не дает силы. Несомненно, нас ждет наказание за то, что мы питаемся рыбой. Видимо, боги покинули нас.

Нэтаки вышла и принесла наши продовольственные сумки; она передала женщинам три или четыре банки бобов, мясные консервы с маисом, сахар, кофе и муку. Как просветлели лица черноногих! Как они болтали и смеялись, когда готовили хороший обед и когда ели его! Нам доставляло удовольствие смотреть на них.

На другой день мы съездили в несколько лагерей. Положение всюду было такое же: не то чтобы настоящий голод, но очень близко к нему. Настолько близко, что у самых крепких мужчин и женщин заметны были признаки недоедания. Люди просили у меня помощи, и я раздал то, что привез с собой. Но, конечно, это была капля в море по сравнению с их нуждами. В одном из лагерей уже долгое время жила мать Нэтаки, которая ухаживала за больным родственником; незадолго до нашего приезда он умер. Мы забрали ее из этого голодного края и отправились обратно в форт.

Поговорив с Ягодой, я решил написать подробный отчет обо всем, что видел в резервации, и послал эту статью для публикации в одну нью-йоркскую газету. Я хотел, чтобы американцы знали, как обращаются с их беспомощными подопечными, и надеялся, что найдутся добрые люди, которые займутся этим делом и позаботятся о пропитании индейцев, об их выживании. Мою статью не напечатали. Я подписался на эту газету и несколько месяцев после отправки рукописи заказным письмом регулярно просматривал печатные столбцы. Увы! Я не знал, как сильно политика влияет даже на такого мелкого чиновника, как агент Управления по делам индейцев. Я отослал свою статью в газету, которая служила главной опорой правительства. Конечно, там не захотели ее печатать, и я махнул рукой на эту затею. Мы с Ягодой даже советовали индейцам убить своего агента – может, хоть это заставит общество обратить внимание на их нужды. Но они боялись, помня о бойне, устроенной Бейкером. Теперь я понимаю, куда мне следовало отправить эту статью. Оттуда ее распространили бы по всей стране; но я был молод, легко терялся при неудаче, а положение в лагерях все ухудшалось и ухудшалось. В ту зиму от настоящего голода умерло немало индейцев.

Наступило лето. Агент выдал индейцам для посадки немного картофеля. Кое-кто действительно посадил его, но другие так изголодались, что съели выданные им корнеплоды. Ранней весной индейцы сдирали лубяной слой с сосен и тополей и выкапывали белый корень – клубни, напоминающие турнепс, – и ели. Затем наступил сезон рыбной ловли; индейцы начали ловить форель. Кое‐как прожили лето, и снова настала зима – голодная зима, зима смерти, как ее потом назвали. Все последующие события отсчитывались от нее. В своем ежегодном летнем отчете агент пространно писал о языческих обрядах племени, но мало говорил о его нуждах. Он писал о сотнях акров, засаженных картофелем и турнепсом, хотя индейцы посадили всего, может быть, пять акров. Агент даже не намекнул на приближающееся бедствие. В течение ряда лет в своих годичных отчетах он отмечал постоянный рост ресурсов племени: по-видимому, теперь он не собирался брать свои слова обратно и признаваться, что лгал с самого начала. Он уверял, что только благодаря его напряженным усилиям черноногие поднялись на нынешнюю ступень цивилизации, «но их приверженность к языческим обрядам чрезвычайно прискорбна».

Ранней осенью около пятидесяти палаток племени пришли к нашей ферме и остались у нас. Здесь еще было немного антилоп, но если охота оканчивалась неудачей, мы делились с черноногими своими запасами. Никто из пришедших осенью к форту не погиб. Но там, на территории агентства, в январе и феврале положение стало ужасным. Старик Почти Собака день за днем регистрировал смерть умерших от голода – по одному, по два, по три. Женщины толпились под окнами управления, протягивали агенту исхудалых, с обвисшей кожей детей и просили дать кружку муки, рису, бобов, маиса – чего угодно, лишь бы утолить голод. Агент отмахивался от них. «Уходите, – говорил он сердито, – уходите! Нет у меня ничего для вас». Разумеется, у него ничего не было. Отпущенные на черноногих 30 000 долларов исчезли – я догадываюсь куда. Часть получила клика, захватившая Управление по делам индейцев, остальное, за вычетом стоимости перевозки из расчета по 5 центов за фунт, ушло на покупку всякой ерунды. Индейцы нуждались в бобах и муке, но не получали их. В одном углу обнесенного забором участка управления агент держал около полусотни кур, а также несколько прирученных диких гусей и уток; их ежедневно обильно кормили маисом, доставленным из Сиу-Сити в форт Бентон на пароходе, а оттуда – сухопутным путем на расстояние свыше ста миль. Маис предназначался для индейцев и принадлежал правительству; по закону агент не имел права ни перекупать этот маис, ни использовать его каким бы то ни было образом для своих нужд. Тем не менее он щедро кормил им своих кур, а индейские матери стояли кругом и грустно смотрели на это, тайком подбирая отдельные зернышки. Каждый день умирали люди. Маиса завезли несколько тысяч фунтов, но он был нужен курам.

Сведения об этом дошли до нас только в феврале, когда к нам приехал Волчья Голова. Лошадь его находилась в таком ужасном состоянии, какого я никогда не видал. На ней местами еще сохранилось немного шерсти, но кожа на спине была вся в складках и местами сильно обморожена. «Там у нас, – сказал с грустью Волчья Голова, – мало лошадей лучше этой. Почти все табуны передохли». И он стал рассказывать нам о страданиях и смерти индейцев. Задолго до окончания его речи Нэтаки уже плакала; плакала и Женщина Кроу, единственный человек из нашего дома, тоже присутствовавший при этом. Они плакали и в то же время спешно разогревали еду и кофе, а потом поставили угощение на стол перед Волчьей Головой. Ни разу в жизни я не видел, чтобы еда исчезала с такой быстротой и такими огромными порциями. Через некоторое время я встал и убрал миски.

– Доешь остальное после, – сказал я.

Женщины стали протестовать, но я объяснил им, что голодающие иногда умирают, если им дать слишком много еды после долгого поста. Вечером наш дом наполнился индейцами из лагеря, и Волчья Голова повторил свой рассказ об их страданиях и смерти. Он называл некоторых умерших по имени, и один за другим слушатели тихонько удалялись, чтобы оплакивать утраченных родных. Сидя за палатками на замерзшей земле или на берегу реки, они причитали, повторяя без конца имена любимых. Голоса плачущих звучали так тоскливо, так терзали нервы, что хотелось попросить индейцев прекратить причитания и уйти домой. Но я не мог, ведь это старинный обычай народа выражать горе. По какому праву я стал бы мешать им, и какое значение имели мои нервы по сравнению с их горем?

Когда Волчья Голова закончил свой душераздирающий рассказ, все некоторое время сидели совершенно тихо, даже не курили, а затем начали один за другим сыпать на голову агента и белых в целом все проклятия, какие только возможны на языке черноногих. Ягода и я слушали молча; мы знали, что к нам это не относится, что на нас индейцы смотрят как на членов племени, как на своих. Но тем не менее нам было стыдно перед ними, горько, что своей жадностью, равнодушием, стремлением захватить побольше земли белые привели этих людей и их близких к такому ужасному положению. Когда поток проклятий иссяк, Ягода стал утешать черноногих как мог. В конце он добавил:

– Мы уже несколько месяцев тому назад советовали убить вашего агента. Если бы вы это сделали, возникло бы большое возбуждение там, у белых. Сюда прислали бы людей разобраться, что происходит. Узнав, что вы остались без еды, белые отправили бы ее в большом количестве.

Я ничего не сказал. Меня внезапно осенила идея, которую я немедленно привел в исполнение. Я сел и сочинил послание в Нью-Йорк одному джентльмену, с которым переписывался, хотя ни разу не встречался лично, и изложил ему тяжелое положение черноногих. Не могу объяснить, почему я написал ему, но вижу в этом веление судьбы, так как со временем мое письмо попало в руки человека, относившегося к делам индейцев с сочувствием, и я получил указание отправиться в агентство и написать отчет обо всем, что там увижу. Я не знал в то время, что этот джентльмен когда‐то совершил несколько поездок по Западу и составил об индейцах мнение, непохожее на мнение большинства белых. Со временем этот человек стал, если можно так выразиться, почетным членом племен черноногих, пауни, шайеннов и других северных индейцев. Кунья Шапка, как его называют черноногие, сделал для них больше, чем общества «За права индейцев», «Помощь индейцам» и прочие, вместе взятые. Он избавил их от воров-агентов и помог получить полное возмещение стоимости земель, которые они вынуждены были продать, а также сопровождал их делегации в Вашингтон и поддерживал петиции в Управлении по делам индейцев.