Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 67)
В армии Джексон стал любимцем командования, особенно генералов Кастера и Майлза. В утро перед битвой при Литтл-Бигхорне 25 июня 1876 года ему, вместе с другими разведчиками, поручили сопровождать майора Рино. Если бы Джексон поехал с Кастером, он, несомненно, разделил бы его печальную судьбу и погиб, а в итоге их отряд сделал все возможное – ценой жизней большинства бойцов, – чтобы спасти роту майора Рино от полного уничтожения: когда сиу пошли в атаку, разведчики вместе с Джексоном какое‐то время удерживали позиции, чтобы дать солдатам возможность отступить за реку и подняться на холм, где рота заняла оборону. Джексона вместе с лейтенантом Дерудио, переводчиком Жираром и еще одним солдатом отрезало от соратников. Они прятались в густых зарослях весь тот день, а следующим вечером Джексон отважился выйти. Он набрал одежды и одеял у павших индейцев и повел свою группу, переодевшуюся в индейские наряды, прямо через сторожевые посты сиу в сторону роты Рино на холме. Лишь однажды их попытались остановить. «Кто идет?» – спросил индеец, который жарил мясо на маленьком костерке. Джексон, в совершенстве говоривший на языке сиу, ответил: «Это всего лишь мы. Хотим перебраться чуть подальше». «Ладно, идите куда шли, – проворчал индеец, – а я посижу прямо тут и поем мяса».
В то время, когда Джексон появился в нашей лавке в Кэрроле, он торговал с индейцами, кочевавшими около гор Джудит. Мне не хотелось расставаться с новым другом. Я почти не надеялся увидеть его снова, но несколько лет спустя встретил Уильяма в резервации, куда новые поселенцы с их недальновидным подходом к ведению торговли загнали всех «мужей скво», как нас называли.
Снова пришла зима; кри и редриверы все еще жили около нас, но бизонов было уже не так много, как в предыдущую зиму. Область, где паслись стада, тоже уменьшилась и простиралась теперь к востоку от устья реки Джудит до притока Раунд-Бьютт на северном берегу Миссури, на расстояние в сто двадцать пять миль; ширина этой области в сторону от реки составляла не более сорока миль. На юг от Миссури, в районе между ней и рекой Йеллоустон, паслись гораздо более многочисленные стада бизонов, но здесь хватало и охотников. С востока стада теснили ассинибойны и сиу-янктонаи, с юга – кроу и орда белых охотников за шкурами, появившихся в области с открытием Северной тихоокеанской железной дороги, которая строилась в то время вдоль Йеллоустона. Среди стад бродили также наши кри и редриверы. Больше всего истребляли бизонов белые охотники. В эту зиму они собрали в районе вдоль реки Йеллоустон свыше ста тысяч шкур бизонов, которые продавались владельцам кожевенных заводов Востока примерно по два доллара за штуку. Мы приобрели 2700 бизоньих шкур и около тысячи шкур оленей, антилоп и вапити; все остальные торговцы, вместе взятые, закупили приблизительно столько же. Бо́льшую часть полученных нами шкур охотники сняли с бизонов, убитых в начале зимы. Позже, в середине зимы, охотникам приходилось заезжать все дальше и дальше в поисках дичи. Не было уже никаких сомнений в том, что охота на бизонов идет к концу.
В феврале у нас истощился запас одеял для торговли, и я отправился на торговый пункт в устье реки Джудит, взяв с собой Нэтаки. Лед на Джудит стоял уже крепкий, и мы поехали по реке; каждый сидел на отдельных саночках редриверов, запряженных лошадью. Приятно было скользить по гладкому льду знакомой реки. Было не очень холодно, безветренно, снег не падал. В первый день мы доехали до Дофин-Рэпидс и заночевали во временно пустовавшем домике лесных охотников. Они оставили безграмотную записку на грубо сколоченном столе: «Буть как дома, путник, а когда уйдеш закрой двер».
Мы и устроились «как дома». Нэтаки приготовила на огне хороший обед, и мы долго сидели перед веселым огнем в удобнейших креслах. Сиденье было сделано из сырых бизоньих шкур, натянутых на деревянные рамы, но им пользовались, когда шкуры еще только высыхали, и оно приобрело превосходную форму: каждая часть тела получала как раз нужную опору.
На другой день мы приехали на место, а еще через день отправились домой с грузом одеял. Около четырех часов дня показалось стадо бизонов, бегущих через реку на юг; из оврагов у реки слышались выстрелы. Немного спустя стал виден большой лагерь индейцев в походе; они спускались гуськом в долину реки под нами. Сначала я забеспокоился, что это могут быть ассинибойны, которые недавно убили лесного охотника. Я остановил лошадь и спросил у Нэтаки, как нам лучше поступить: гнать вперед как можно скорее или остановиться и заночевать с индейцами.
Она внимательно вгляделась в индейцев, которые уже начали ставить палатки. Как раз в этот момент они поднимали и натягивали на шесты раскрашенную палаточную кожу.
– Ой! – воскликнула Нэтаки, задохнувшись от радости. – Ведь это наши! Смотри, они поставили священную палатку бизона. Скорее! Едем к ним.
Действительно, это была группа пикуни, предводительствуемая Хвостом Красной Птицы, у которого мы и заночевали. Они так же были рады видеть нас, как мы радовались встрече с ними. Все легли спать далеко за полночь, когда кончились дрова в палатке.
– Дело идет к концу, – сказал мне Хвост Красной Птицы. – Этой зимой пришлось ходить на охоту очень далеко: по peкe Милк, на Волчьи горы (Литтл-Рокис), а теперь сюда, на Большую реку (Миссури), но мяса мы добывали в обрез, только чтобы поесть. Друг, боюсь, это наша последняя охота на бизонов.
Я рассказал ему, что делается на юге и на востоке отсюда, что нигде нет бизонов, если не считать малочисленных стад между этими местами и рекой Йеллоустон, да и то не более сотни голов.
– Ты уверен, – спросил он, – что белые осмотрели всю страну, которая, по их словам, лежит между двумя солеными озерами (океанами)? Может, они пропустили какую‐нибудь большую область, где собрались наши бизоны и откуда они могут еще вернуться?
– Нет такого места во всей стране, – ответил я. – На севере, на юге, на востоке или на западе, где бы ни прошли белые, где бы они ни проходили сейчас, никто из них не встречал бизонов. Не верь, как верят многие из ваших, будто белые угнали бизонов, чтобы лишить вас средств к существованию. Белые и сами хотят убивать бизонов ради шкур и мяса, как и вы.
– Если так обстоит дело, – сказал Хвост Красной Птицы с глубоким вздохом, – то меня и всех наших ждут несчастье и смерть. Мы умрем с голоду.
На следующий день, когда мы ехали домой, я увидел одинокого молодого бизона – почти годовалого. Он стоял унылый, заброшенный, на клочке земли над рекой, поросшем райграсом. Я застрелил его и снял шкуру целиком, с рогами и копытами. Позже Женщина Кроу выдубила ее и украсила внутреннюю сторону яркой вышивкой из игл дикобраза. Это был мой последний бизон. Во второй половине дня мы спугнули стадо голов в семьдесят пять, которое подошло к замерзшей реке в поисках воды. Животные ринулись через долину и вверх по склону в прерии – последнее стадо бизонов, которое видели мы с Нэтаки.
Моя маленькая жена и я уже давно тосковали по дому. Хотя мы любили великую реку, ее прелестную долину и фантастические пустоши, но не любили народ, обитавший здесь. Мы с Нэтаки постоянно мечтали о нашем доме на реке Марайас; и вот однажды майским утром мы сели на борт первого же парохода, отходившего в эту навигацию в Бентон, а оттуда – в форт Конрад. Так мы с Нэтаки навсегда распрощались с жизнью в прериях, с охотой на бизонов и торговлей с индейцами.
Скоро за нами последовал и Ягода, оставив вместо себя в лавке человека. Торговый пункт просуществовал – в убыток – еще год, закупив всего триста шкур, главным образом самцов бизонов, в последнюю зиму 1882–1883 годов.
Глава XXXV
Зима смерти
Летние дни текли безмятежно. Мать Ягоды и Женщина Кроу развели небольшой огород в том месте, где соединяются Драй-Форк и Марайас, и поливали его водой, которую носили с реки. Их маис, тыквы и бобы – все, что местные жители выращивали задолго до того, как Колумб впервые увидел Америку, – росли буйно. Старухи соорудили укрытие у самого огорода – крышу из веток кустарника на четырех столбах. Здесь мы с Нэтаки провели много приятных послеобеденных часов, слушая рассказы и песни пожилых женщин. Ранней весной Ягода опять вспахал землю плугами на быках и засеял долину овсом и пшеницей. Как ни странно, хотя год снова выдался засушливый, посевы поднялись и созрели. Мы убрали и сложили хлеб в скирды, но продать урожай нам не удалось: свиньи подрывали скирды, скот и лошади вырывались из загона и топтали их, в итоге все пошло прахом. Фермеры мы были никуда не годные.
Все лето время от времени к нам приходили пикуни и рассказывали душераздирающие истории о том, что творится в резервации, на территории агентства. Недельного рациона, говорили они, хватает на один день. Никакой дичи нет. Агент не дает ничего. Пикуни, жившие около нас и вдоль реки, с трудом добывали охотой оленей и антилоп, чтобы хоть как‐то прожить, но оставшиеся в резервации страдали от недоедания. Там жили те, кто не мог уйти: у многих не было лошадей, поскольку они или подыхали от кожной болезни, распространившейся по табунам, или их пришлось продать торговцам, чтобы купить провизию.