Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 69)
Итак, я оседлал лошадь и поехал на территорию агентства. Собственно, не совсем на территорию, поскольку не хотел, чтобы у моих друзей из-за меня возникли неприятности: агент приказал Индейской полиции арестовывать любого белого, обнаруженного в резервации. Если бы я въехал прямо на отгороженную территорию, то полицейским пришлось бы арестовать меня или уйти со службы, а я не хотел, чтобы кто‐нибудь из них оставил службу, ведь агент давал им вдоволь еды для них самих и их семейств. Поэтому я в течение дня переезжал из лагеря в лагерь, и увиденное разрывало мне сердце. Я заходил в палатки и садился у очага друзей, с которыми не так давно вместе угощался вареным языком и филеем бизона, жирным пеммиканом и другой вкусной едой прерий. Их жены большей частью сидели, безнадежно уставившись на огонь, а увидев меня, запахивались плотнее в старые вытертые плащи, чтобы скрыть изорванные, изношенные платья. А мужчины! Я ни от кого не слышал веселого громкого «Ок-йи!». Конечно, они произносили это приветствие, но тихим голосом, и глаза их избегали встречаться с моими, так как им было стыдно. В палатках нечего было есть, а самое большое унижение для черноногого – не угостить пришедшего. Но когда я спрашивал об их тяжелом положении, они быстро приходили в себя и начинали рассказывать о страданиях детей и жен, об умерших; иногда при этом какая‐нибудь из женщин начинала рыдать и выходила из палатки – может быть, та, которая сама потеряла ребенка. Все это было очень грустно.
Покинув лагеря, стоявшие поблизости от Управления агентства, я поехал к Бёрч-Крик, южной границе резервации, где находился небольшой лагерь. Люди там оказались в немного лучшем положении. Поблизости зимовал пастбищный скот, и охотники иногда выходили ночью и убивали корову, засыпая или удаляя все следы крови и обрезки так основательно, что проезжающий мимо на следующий день никогда бы не заподозрил, что́ здесь произошло всего лишь за несколько часов перед тем. Убийство, клеймение новым клеймом или угон скота всегда считались страшными преступлениями. Индейцы знали это и потому действовали осторожно. Скотоводы, конечно, видели, что стада их уменьшаются, но доказать ничего не могли; они только проклинали индейцев и говорили, что их следует «стереть с лица земли». Даже резервация – последний остаток некогда огромной территории черноногих – служила предметом вожделений королей скота в течение многих лет. Как вы увидите дальше, они в конце концов завладели пастбищами, после того как тайно откормили на них, договорившись с агентами, тысячи быков для продажи на чикагском рынке.
Глава XXXVI
Черные Плащи приходят на помощь
В ходе визитов в разные индейские лагеря я много слышал об одном из Черных Плащей (священников), которого в резервации называли Станк-ци кье-вак-син: Ест в Середине Дня. «Вот это человек! – говорили индейцы. – Сердце у него по-настоящему доброе. Агент дважды высылал его из резервации, но он всякий раз возвращается, чтобы поговорить с нами и помочь чем сумеет».
Как мне сказали, этот человек построил Нэт-о-вап-о-йис (священный дом) за пределами резервации, на другом берегу Бёрч-Крик. Туда я и отправился, посетив последний лагерь индейцев. Преподобного П. П. Прандо из «Общества Иисуса» я нашел в грубоватой, похожей на сарай комнатушке, пристроенной к маленькой бревенчатой часовне. У нас завязалась крепкая дружба, которую мы сохранили до конца наших дней. Я не религиозный человек, вот уж нет, но это касается лишь веры в церковные постулаты или принадлежности к определенной конфессии. Однако иезуитами я искренне восхищаюсь. Здесь, в Америке, они всегда были на передовой, терпели невзгоды, холод и зной, голод и жажду и прошли через такие испытания, которые не выпадали никаким другим миссионерам. Ничто не могло погасить их рвения распространять свое учение среди обитателей диких земель. Например, отец Де Смет в 1840 году поднялся по реке Миссури и основал иезуитскую миссию в племени флатхедов. Обязательно почитайте о нем. Чтобы добраться до территорий флатхедов, ему пришлось пересечь Скалистые горы, а затем вместе с моим старым другом Хью Монро он отправился в путешествие по территориям черноногих на восточной стороне гор, причем в дороге несколько раз едва избежал гибели в столкновениях с отрядами ассинибойнов и янктонаев. Однако Де Смет счел условия для создания миссии в племени черноногих неблагоприятными, поскольку эти индейцы вечно блуждали по своим обширным охотничьим угодьям: этой зимой они в Саскачеване, а следующей – сильно южнее, на притоках рек Миссури и Йеллоустон.
В общем, отец Прандо тепло и радушно приветствовал меня, и я остановился у него на ночь. Он предложил мне ужин: печенье на соде, прогорклый бекон и немного дешевого чая без сахара.
– Больше ничего нет, – сообщил он с горечью. – Но что поделаешь. Мне подают понемногу то тут, то там, и теперь почти ничего не осталось.
Впрочем, даже такое угощение было лучше того, что я видел за последние дни в резервации, поэтому я с удовольствием поел печенья, и мы заговорили о голодающих индейцах. С удивлением и радостью я узнал, что добрый священник уже давно хлопочет об улучшении условий их жизни. Он написал властям в Вашингтон (пока безрезультатно) и связался с армейскими офицерами в форте Шоу, которые кое-что сделали для индейцев, особенно полковник (ныне уже генерал) Эдвард А. Моле. Составив отчет о бедственном положении черноногих для военного министерства, они наладили контакт с чиновниками и Управлением по делам индейцев, в результате чего в резервацию пообещали отправить инспектора. По слухам, он уже выехал и сейчас находился в пути.
– И теперь все зависит от того, какой инспектор нам попадется, – заключил отец-иезуит. – Если честный, то все наладится, а если нет… – Тут голос у него дрогнул, и преподобный больше не мог говорить.
Я решил, что уже ничем не смогу тут помочь, и отправился домой, но сначала наведался в агентство. У ограды я встретил индейского полицейского, который сиял широкой улыбкой.
– Вчера, – сообщил он мне, – прибыл человек из дома Великого Отца, и теперь мы спасены. Я несу это письмо от него солдатам; они должны привезти нам еду. – С этими словами он поспешил дальше.
В местном магазинчике – всего один фургон с товарами – я наконец‐то получил подробную информацию обо всем, что случилось. Уверен, ни до ни после в Управлении по делам индейцев не было столь порядочного сотрудника, как инспектор (или специальный агент) Г. Едва прибыв в резервацию, он приказал вознице остановиться сразу за ограждением агентства.
– И где этот курятник? – закричал он, выпрыгивая из фургона и оглядывая изможденных индейцев, которые безвольно стояли вокруг.
Возница указал инспектору на загон с птицей, и тот подскочил к дверце, ногой вышиб ее, вытолкал цыплят, а вслед за ними вытащил несколько мешков маиса.
– Эй, ты, – позвал он одного из потрясенных зрителей, – забирай все, цыплят, маис, и накорми людей.
Даже не понимая слов инспектора, индейцы отлично поняли его действия – и началась суматоха, пока черноногие хватали зерно и ловили разбегающихся кур.
Инспектор Г. поспешил в контору, пинком распахнул дверь и лицом к лицу столкнулся с агентом, который с удивлением воззрился на посетителя.
– Ах ты, старый лицемер! – воскликнул проверяющий. – Я только что раздал твоим индейцам цыплят и мешки с правительственным зерном. Как ты смел отрицать, что твои подопечные голодают, а? О чем еще ты врал в своих отчетах?
– Но они не голодают, – возразил агент. – Ну да, должен признать, что паек у них скудный, но они в любом случае не голодают. Точно не голодают, сэр. А вы‐то кто такой будете и по какому праву вламываетесь сюда и допрашиваете меня?
– Вот мое предписание, – ответил инспектор, подавая бумагу, – и добавлю только одно: с этой минуты ты отстранен. Твоя песенка спета.
Агент прочитал документ и безмолвно откинулся на спинку кресла.
Далее инспектор обратился к коменданту форта Шоу с запросом, на каких припасах можно сэкономить, а какие докупить в Хелине. Однако ждать провизии пришлось долго, очень долго. Из-за таяния весенних снегов дороги развезло, и еще несколько недель старый Почти Собака продолжал делать зарубки на ивовом пруте, подсчитывая умерших. К тому моменту, когда прибыло вдоволь еды, которую новый, добрый и честный агент распределил среди обитателей резервации, общее число индейцев составляло всего 555 человек. Почти четверть племени погибла, а выжившие, ослабленные долгим голодом, стали легкой добычей туберкулеза в различных его формах. Сегодня насчитывается около 1300 чистокровных черноногих – на 700 человек меньше, чем в 1884 году, – и они продолжают стремительно вымирать, не в последнюю очередь потому, что не осталось территорий, где они могли бы благоденствовать в мире и покое. С 1884 года черноногие продали земель на три миллиона долларов, и основная часть денег ушла на приобретение пищи, сельхозтехники и рогатого скота. Под руководством нескольких порядочных агентов индейцы отлично справлялись с новой жизнью. Например, в период работы одного из агентов, который прослужил в резервации два срока подряд, поголовье скота увеличилось до 24 000, поскольку он позволял индейцам продавать только бычков или старых яловых коров. Однако, несмотря на усилия агента, черноногие в конце концов лишились почти всего стада. Коров и годовалых телят выкупил торговец, который переклеймил скот и перегнал на свое ранчо у подножия хребта Бэр-По. Кроме того, резервация постоянно – не считая короткого периода под началом армейского офицера – подвергалась набегам местных королей крупного рогатого скота. В ходе их вылазок индейцы лишились огромного количества бычков. Вдобавок стаду было просто негде пастись: коровы крупных фермеров объели и вытоптали почти всю траву. Сегодня, как я уже говорил, скотоводство сходит на нет, хотя индейцы вот-вот получат собственные земельные наделы. Когда это произойдет и новые земли откроют для заселения, белые пастухи пригонят туда свои стада, и черноногие не смогут прокормить ни лошадей, ни крупный рогатый скот. Через несколько лет эти некогда густо покрытые травой холмы станут такими же голыми, как середина проселочной дороги.