Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 41)

– Я бы взял ее, если бы она согласилась, – ответил арикара, – но эта девушка не для меня. Скажу тебе правду: она была для меня матерью, не больше и не меньше. А ты сам, – продолжал он, – ты когда‐нибудь просил ее стать твоей женой? Нет? Тогда иди, иди сейчас же и спроси ее.

– Бесполезно, – возразил Высокий Вапити грустно. – Многие уже просили ее, и она всем отказывала.

– Когда я лежал больной в ее палатке, я видел многое, – заявил арикара. – Я видел, как она смотрела на тебя, когда ты беседовал со мной; глаза ее в это время были прекрасны. И я видел, как она беспокоилась, выходила и входила, входила и выходила, когда ты запаздывал. Когда женщина так себя ведет, это значит, что она тебя любит. Пойди и спроси ее.

Они расстались, и Высокий Вапити вернулся в деревню. “Не может быть, – думал он, – чтобы этот юноша был прав. Нет, не может быть. Разве я не ходил вокруг нее столько зим и лет? И ни разу она на меня не взглянула, ни разу мне не улыбнулась”. Думая об этом, он все шел и шел и очутился у входа в палатку. Изнутри слабо доносился чей‐то плач. Высокий Вапити не был уверен, что расслышал точно: звуки были слишком тихие. Он подошел, бесшумно и осторожно отодвинул прикрывающую вход шкуру. Бессердечная сидела там же, где он ее видел в последний раз, перед угасающим огнем, и плакала, накрыв голову плащом. Молодой мандан прокрался через вход и сел рядом, совсем рядом, но не посмел прикоснуться к ней.

– Доброе Сердце, – позвал он, – Большое Сердце, не плачь.

Но девушка, услышав его слова, стала плакать еще горше, а он очень смутился и не знал, что делать. Подождав минутку, он придвинулся еще ближе и обнял ее одной рукой. Она не отодвинулась; тогда он откинул плащ с ее лица.

– Скажи мне, – попросил он, – почему ты плачешь.

– Потому что я очень одинока.

– А! Значит, ты его действительно любишь. Может быть, еще не поздно. Я смогу, пожалуй, догнать его. Позвать его вернуться к тебе?

– Что ты хочешь сказать? – воскликнула Бессердечная, глядя на него с удивлением. – О ком ты говоришь?

– О том, кто сейчас ушел, об арикара, – ответил Высокий Вапити.

Но сам пододвинулся еще ближе, рука его обхватила девушку еще крепче, и она прижалась к нему.

– Разве видывал свет такого слепца? – сказала она. – Я открою тебе, что́ у меня на душе. Не постыжусь, не побоюсь сказать. Я плакала, поскольку думала, что ты не вернешься. Все эти зимы и лета я ждала и надеялась, что ты меня полюбишь, а ты молчал.

– Как же я мог заговорить? – возразил он. – Ты на меня и не глядела, не подавала никакого знака.

– Ты должен был заговорить первым, – ответила она. – Да и сейчас толком ничего не сказал.

– Тогда теперь скажу. Ты согласна, чтобы я стал твоим мужем?

Бессердечная обвила его руками и поцеловала – более чем ясный ответ.

Утром, как всякий женившийся человек, Высокий Вапити вышел из палатки и, стоя у входа, стал громко приглашать на пир своего отца и друзей. Все они пришли и очень радовались, что у него такая хорошая жена. Гости отпускали шутки о молодоженах, заставляя молодую женщину закрывать лицо плащом. Но она была так счастлива, что скоро отбрасывала покров и смеялась вместе с остальными.

Через несколько дней от арикара пришла группа людей с предложением мира. Среди посланников был и некогда раненный юноша. Тут стала известна история о том, как Бессердечная взяла к себе молодого арикара и вернула ему жизнь. Услышав это, женщины стали молить богов быть добрыми к ней и даровать им с мужем долголетие. Затем был объявлен мир между обоими племенами, и его весело отпраздновали.

Вот, сын мой, я закончила».

– И о чем была речь? – спросил Эштон, очнувшись и протягивая руку за трубкой и табаком.

– О девушке и мужчине, – ответил я и начал переводить товарищу эту историю.

Когда я закончил, он несколько минут сидел молча, обдумывая что‐то, а потом заметил:

– Ваш рассказ показывает мне этот народ с новой и неожиданной точки зрения. Я не думал, что любовь и самопожертвование, о которых идет речь в этой истории, вообще свойственны краснокожим. Право, очень приятно услышать, что иногда встречаются женщины, верные и постоянные в любви.

Он сказал это с горечью. Я мог бы ему многое возразить, но ограничился такими словами:

– Посмотрите вокруг, друг мой! Многое у этого народа заслуживает похвалы.

Глава XX

Нападение на охотников

Дня через два наш лагерь перешел на реку Марайас, в долину против устья Блэк-Кули. Вдоль реки в изобилии росли ягоды ирги, и женщины собирали их очень много для сушки на зиму. Эштон еще ни разу не стрелял из своего нового ружья, и однажды днем я уговорил его отправиться на охоту. Мне с трудом удалось вытащить приятеля из палатки. По-видимому, его ничто не интересовало, и основную часть времени он проводил на своем ложе и все курил и курил, рассеянно набивал трубку и опять курил. Женщины были правы: Никогда не Смеется жестоко горевал о чем‐то. Мне очень хотелось найти какой‐нибудь способ заставить его забыть о неизвестном мне горе.

Мы сели на лошадей, перебрались через реку и направились на север, держась поближе к лощине Блэк-Кули, чтобы иногда наведываться в нее. Дичи встречалось не очень много, так как охотники отогнали часть стад к холмам Суитграсс-Хиллс. Но все же тут и там нам попадались антилопы и небольшие группы бизонов, иногда отдельные старые самцы. Мы отъехали на пять-шесть миль и спустились в лощину, чтобы напоить лошадей из озерца, которое увидели внизу. Оно представляло собой узкую полоску воды, длиной ярдов в пятьдесят. Меня удивило, что многие из окаймлявших восточную сторону озерца ив срезаны бобрами. На западной стороне поднимался глиняный откос в двадцать – тридцать футов длиной, доходивший до обрыва, у основания которого виднелась глубокая темная пещера, где жили бобры. Судя по различной величине следов, здесь жило целое семейство. Никогда, ни раньше, ни позже, я не находил этих животных в таком месте. Между озерцом и рекой, находившейся в нескольких милях оттуда, воды не было. Озерцо казалось недостаточно глубоким, чтобы покрывать бобров. Но что самое необычное, звери жили в пещере, вход в которую находился на некотором расстоянии от заводи и выше ее. Неподалеку валялись три или четыре старые жерди от палатки. Я попытался промерить жердью глубину пещеры, но это мне не удалось. Я все же установил, что свод постепенно снижается, так что в самую глубину не пролезет зверь крупнее лисицы. А лисица, даже крупная рыжая, будет долго ходить голодная, прежде чем рискнет попробовать бобрового мяса.

Перед спуском в лощину мы видели нескольких бизонов, пасшихся на противоположной стороне. Пока мы бродили около озерца, они появились на верху склона, перешли на рысь и наконец в галоп, спеша к воде.

– Ну-ка, – сказал я Эштону, – испробуйте свое ружье. Подстрелите вон ту молодую корову, третью от головного бизона.

Ярдах в ста от нас группа повернула, чтобы попасть на дно лощины выше обрывистого места. Когда намеченное животное оказалось к нам боком, Эштон вскинул ружье и мгновенно, почти не прицеливаясь, всадил корове пулю как раз в нужное место, у лопатки. Кровь хлынула из ноздрей животного почти одновременно со звуком выстрела; самка пробежала галопом небольшое расстояние, внезапно остановилась и опустилась на землю.

– Отличный выстрел, – заметил я. – Очевидно, вам уже раньше приходилось иметь дело с ружьем.

– Да, – сказал Эштон, – я много стрелял в свое время в горах Адирондак, в Мэне и Новой Шотландии.

Мы повели наших лошадей к упавшему бизону; я выпустил кровь и начал вырезать филей. Эштон, стоя рядом, смотрел, как я это делаю.

– Больше не буду убивать их, – сказал он скорее себе самому, чем мне, – как‐то нехорошо отнимать жизнь у такого великолепного животного.

– Ну, – пожал я плечами, – у нас в палатке нет ни куска свежего мяса. Не знаю, что сказали бы наши женщины, вернись мы без мяса.

– Конечно, – согласился он, – нам надо есть. Но мне не хочется убивать этих благородных животных. Я совсем потерял удовольствие от охоты. Лучше буду давать на время свое ружье кому‐нибудь из индейцев, и он доставит нам мою долю мяса. Можно это устроить?

Я ответил, что, вероятно, удастся договориться о подобном обмене. Но не стал говорить, что постараюсь и дальше вытаскивать Эштона на охоту. Мне хотелось расшевелить его, пробудить ото сна, в который он погружен. Нет ничего лучшего для душевного покоя, чем избыток утомительной работы или физических упражнений.

Когда мы вернулись домой с филеем, языком и некоторыми другими частями туши, которые я вырезал и поспешно засунул в мешок, специально для них захваченный, я подробно рассказал про отличный выстрел моего друга. Женщины очень хвалили его; я переводил все их слова, а Женщина Кроу даже заявила, что, не будь она его названой матушкой, охотно стала бы его женой, так как тогда она наверняка получала бы в изобилии мясо и шкуры. Эштон улыбнулся, но ничего не ответил.

На ужин в тот вечер нам подали блюдо, на которое друг мой покосился с подозрением, как когда‐то косился и я, увидев его в первый раз. Но потом, отведав угощение, Эштон съел все и даже оглянулся, не дадут ли еще, как когда‐то поступил и я. В мешке среди прочей добычи я привез несколько футов кишок, покрытых мягким белоснежным салом. Нэтаки основательно промыла их, а затем, вывернув нежным салом внутрь, начинила мелко изрубленным филеем. Прочно завязав оба конца длинной, похожей на колбасу заготовки, жена положила ее жариться на угли. Чтобы колбаса не пригорела, Нэтаки все время переворачивала и передвигала ее. После двадцатиминутного поджаривания на углях колбасу на пять или десять минут опустили в котелок с кипящей водой. Теперь блюдо можно было подавать. По моему мнению и по мнению всех, кто его пробовал, такой способ приготовления мяса лучше всех других, так как в прочно завязанной кишке сохраняются все соки. Черноногие называют это блюдо «внутренности кроу», так как его приготовлению они научились от этого племени. Остается только какому‐нибудь предприимчивому городскому ресторатору дать блюду английское название и открыть трактир, где оно будет главным в меню. Ручаюсь, что любители вкусно поесть начнут сбегаться к нему толпами со всего города.