Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 43)

Чтобы как‐то скоротать время, Эштон начал учить ее простым английским словам и коротким фразам. Смешно было иногда слышать, как она путает слова, говоря, например: «Корова, он вода пьет». Но мы не смеялись, ведь иначе уроки сразу кончились бы: немало многообещающих юных индейцев переставали учиться из-за неосмотрительных насмешек учителя.

Ягода вернулся в форт дня через два после нашего приезда, и мы начали планировать зимнюю торговлю и составлять списки необходимых товаров. Будем ли мы торговать в лагере или построим торговый пункт и где именно – зависело целиком от зимних планов индейцев. Эштон собирался зимовать с нами там, куда мы отправимся, но однажды получил письмо, изменившее его планы. Он не сказал нам ничего, кроме того, что ему необходимо поскорее вернуться в Штаты. Собственно говоря, он ни разу не заикнулся ни о своих делах, ни о семействе. Мы только знали, что он оказался человеком с добрым характером, хорошим товарищем, на которого можно целиком положиться.

– Надеюсь, я не очень любопытен, – сказал мне Ягода, – но все‐таки хотелось бы знать, что мучит нашего друга, о чем он всегда скорбит и что заставляет его вернуться. Совершенно ясно, что ехать ему не хочется.

Я чувствовал то же, что и Ягода, но, как и он, не мог задавать Эштону вопросы.

До закрытия навигации должно было прийти еще несколько пароходов, и наш друг постоянно откладывал отъезд. Как‐то вечером, когда мы все собрались в общей комнате, разговор зашел о предстоящем отъезде. Эштон обещал, что вернется, как только сможет; если не зимой, то весной с первым пароходом.

– Теперь, – продолжал он, – передайте моей девочке следующее: скажите, что я хочу взять ее с собой и поместить там в школу, где будет много других хороших девочек и где добрые женщины в черных платьях будут о ней заботиться, учить ее читать, писать, шить и делать многие полезные вещи.

Это предложение очень удивило нас с Ягодой, а когда его перевели женщинам, те просто растерялись. Наступило длительное молчание. Все мы ждали решения девочки, но не сомневались, что она откажется покинуть нас. Мы удивились еще больше, когда она наконец ответила, что поедет. Потом она подбежала к Нэтаки, спрятала лицо у нее в коленях и заплакала. Мы, мужчины, взяли шляпы и вышли из дому.

– Я уже довольно давно обдумывал это, – признался нам Эштон, когда мы уселись на берегу реки и раскурили трубки. – Интересно увидеть, какое действие окажет на девочку получение действительно отличного образования и как она его применит. Как по-вашему, план удачный?

– Один только бог знает, – ответил Ягода. – Образование может сделать ее очень несчастной. Это непременно случится, если белые будут избегать общения с ней и презирать ее за индейскую кровь, несмотря на хорошее образование и развитие всяческих талантов. С другой стороны, образование может превратить ее в благородную женщину, приносящую людям пользу. Во всяком случае, я советую попробовать.

– Но, Ягода, старина! – возмутился я. – Белые вовсе не презирают индейцев. Я уверен, что те мои соотечественники, кого можно назвать настоящими людьми, глубоко уважают индейцев.

– Знаю я этих белых, – не сдавался Ягода. – Я только наполовину индеец, но и мне от них в свое время досталось.

– Но от кого именно: от достойных мужчин или от невежественных грубиянов?

Мой друг признал, что многие обращались с ним хорошо и с уважением.

– Итак, – закончил Эштон, – девочка поедет со мной. Я отвезу ее в Сент-Луис и помещу в хорошее учебное заведение. У нее будет все, что можно купить за деньги. Кроме того, я составлю завещание и обеспечу ее на случай моей смерти. Я предпочитаю, чтобы мое наследство получила она, а не кто‐нибудь другой.

Однажды рано утром мы пошли на набережную проводить их. Накануне вечером, пока укладывали немногие вещи, которые мы могли дать девочке, она горько плакала. Нэтаки уверяла, что ей незачем уезжать, если она не хочет расставаться с нами, что Никогда не Смеется и не подумает поступить против ее воли. Но девочка отвечала, что исполнит его желание.

– Он спас меня, – говорила она, – и я принадлежу ему. Знаю, он желает мне добра.

На пароходе уже развели пары, прогудел гудок, и пассажиры пошли садиться. Девочка стояла очень тихо, с сухими глазами. Она поднялась следом за Эштоном по сходням с накинутой на голову шалью, частично закрывающей лицо, и они вышли на верхнюю палубу. Пароход выбрался на середину реки, медленно повернул, после чего быстро исчез за изгибом берега.

Мы в задумчивости отправились домой.

– Не нравится мне все это, – сказала Женщина Кроу. – Что у нас общего с обычаями и ученостью белых? Солнце дало нам прерии, горы и реки, бизонов и оленей. Вот и все, что нам нужно.

– Ты говоришь правду, – поддержала ее старая миссис Берри, – но все‐таки я рада, что мой сын уезжал на юг, в далекую страну белых, ведь то, чему он там научился, полезно. Он умеет писать, как они, и читать написанное. Он торговец и умеет покупать и продавать. Он выше вождей, потому что они приходят к нему за советом.

– Мне кажется, – заметил я, – что следовало отправить вместе с ними Нэтаки.

– Вы только послушайте его! – воскликнула моя жена и, схватив меня за плечо, столкнула с тропы. – Как будто он сам не может учить меня. Но он не хочет, хотя я просила его об этом сотни раз.

Нэтаки всегда огорчалась, что не умеет говорить по-английски. Я не учил ее, так как с первой встречи понял, что она никогда не сможет овладеть произношением некоторых наших согласных – эти звуки совершенно чужды языку черноногих. Чем слышать, как Нэтаки коверкает наш язык, я предпочел, чтобы она на нем совсем не говорила. К тому же я умел объясняться на ее языке и с течением времени пользовался им все более бегло. Я считал, что нам достаточно общества друг друга, и не думал, что нам когда‐нибудь придется часто бывать в обществе белых, особенно белых женщин. Большинство последних, живших в пограничных районах, ненавидело индианок, особенно жен белых; в равной степени они ненавидели и белых, женатых на индианках, и не упускали случая показать свое отношение.

Ягода очень остро сознавал это и временами страшно расстраивался из-за оскорблений, которые ему наносили. Всего раз, вскоре после отъезда Эштона с опекаемой им девочкой, друг рассказал мне об одном таком случае. Мне кажется, история эта во многих отношениях показательна и печальна. Она так врезалась мне в память, что я могу повторить рассказ Ягоды слово в слово.

«Когда я был еще ребенком, – начал он, – мой отец, как я вспоминаю, часто упоминал о принадлежавшей ему ферме в Миссури. Оставив службу в Американской пушной компании, он стал независимым торговцем и почти ежегодно ездил в Сент-Луис для сбыта мехов. Постепенно его пребывание там становилось все продолжительнее, и наконец он совсем прекратил занятие торговлей и остался на юге, на своей ферме, лишь изредка навещая нас. Несмотря на юный возраст, я чувствовал сильное желание самому стать торговцем и усердно работал у тех, к кому отец помещал меня, начиная с майора Доусона, служившего здесь начальником фактории компании. Доусон и его клерки относились ко мне хорошо и охотно помогали в обучении чтению и письму. Хоть это и нескромно, могу сказать, что получалось у меня отлично, и отец рассчитывал со временем отправить меня учиться в школу в Штатах.

Случилось наконец так, что отец, уехав, не возвращался два года подряд. Мои друзья решили сами взяться за дело и отправить меня в знакомую школу в Сент-Джо в штате Миссури. Они набили мне карман деньгами и посадили на пароходик, который отошел в первых числах сентября. Стоимость проезда вниз по реке составляла, кстати, триста долларов, но меня всю дорогу везли зайцем. Путешествие было долгое и скучное, особенно в нижнем течении реки, где она двигалась медленно и пароход задерживали встречные ветры. Мы прибыли в Сент-Джо поздней осенью, и я сейчас же отправился в выбранное для меня место, школу-пансионат, куда принимали также и приходящих учеников. Тут‐то и начались неприятности. Хотя несколько товарищей по школе относились ко мне хорошо, большинство обижало меня и насмехалось надо мной, называя “грязным индейцем” и другими оскорбительными прозвищами. Я терпел, сколько мог, пока они не начали напрямую обзывать меня трусом. Это я‐то трус, хотя уже побывал в двух настоящих битвах, где были убитые, и сам тоже стрелял в бою! Тут уж я не стерпел, засучил рукава и дал троим или четверым хорошую взбучку, хотя совсем не привык к дракам такого рода. После этого меня оставили в покое, но все равно продолжали ненавидеть.

Я не писал отцу, где нахожусь, так как у меня созрел план устроить ему маленький сюрприз. Когда подошли рождественские каникулы, я отправился к отцу погостить. Часть пути я проехал в поезде, и путешествие показалось мне замечательным. Потом я пересел в дилижанс, и однажды вечером меня высадили милях в двух от отцовского дома. Я пошел пешком, расспрашивая дорогу, и в сумерках увидел отцовское жилище, очень славный, чистенький, выбеленный домик, окруженный хорошими фруктовыми и другими деревьями. Кто‐то шел в мою сторону по дороге, я всмотрелся – отец! Когда он узнал меня, то пустился бегом, обхватил меня за плечи, поцеловал и сказал, что любит меня больше всех остальных. Я не понял, что значит “больше всех остальных”, но скоро узнал, о чем шла речь. Отец задал мне множество вопросов – как я добрался, как поживают моя мать и все его друзья; потом несколько минут постоял молча, опираясь на мое плечо, и наконец произнес: